part 34
Утро ворвалось в комнату серым, липким светом, который просачивался сквозь щели в жалюзи. Лежала долго. Неподвижно, глядя в потолок, прислушиваясь к гулкой пустоте внутри себя. Каждое движение казалось непосильной задачей, физически невыполнимым квестом. В голове крутилась только одна мысль: «Зачем?». Зачем имитировать жизнь, если внутри всё давно застыло, как бетон, в который залили жидкую тень?
Я начала психовать. Подскочила с кровати, и дрожащими руками принялась лихорадочно перебирать одежду в шкафу, швыряя её на пол. Злость на саму себя за то, что я вообще позволила этой ситуации случиться, закипала в горле горьким, едким комком. Надо было сразу, еще тогда, когда в столовой завелся этот дурацкий разговор, сослаться на больную ногу. Или на простуду. Или просто пробормотать «не могу» и раствориться, пока Несса не успела загореться этой идеей. Бессмысленная, нелепая затея — притворяться частью их шумной, цельной компании, когда ты чувствуешь себя призраком на чужом празднике, лишним кадром в чужом кино.
Телефон на тумбочке завибрировал, заставив меня вздрогнуть, будто ударили током.
Пэйтон: «Все в сборе. Все хотят поскорее покататься, что сидят и ждут, когда ты выйдешь, на площадке в комплексе. Даже не вздумай передумать».
Я замерла, глядя на экран. Его манера — бить в цель, не оставляя пространства для манёвра. Он словно видел сквозь стены, как я сейчас стою посреди комнаты в одном белье, готовая разрыдаться от бессилия и ненависти к собственной слабости. Это сообщение стало той самой точкой невозврата. Плевать на солнце, светившее в окно. Моя кожа, мои кости, мои тайные шрамы нуждались в защите от этого мира, и черная толстовка с длинными рукавами была моей единственной, жалкой броней. Я схватила скейт — старый, потёртый, преданный кусок дерева, который знал о моих падениях, сбеганиях и беззвучных криках больше, чем любой человек в этом городе.
Они ждали у подъезда, и этот оживлённый клубок энергии ударил по мне, едва я вышла на улицу. Несса, её тёмные волосы развевались на ветру, а смех был таким звонким и заразительным, что от него физически болело где-то под рёбрами. Дилан что-то громко, с жестами доказывал Джейдену с Чарли. Райли и Чейз перебрасывались шутками, пробуя первые щелчки досками об асфальт. И он. Пэйтон. Он не был внутри этого хаоса. Он прислонился к стене дома, засунув руки в карманы чёрной куртки, и смотрел куда-то поверх их голов, в какую-то свою, недоступную другим точку. Но стоило мне сделать шаг из подъезда, как его взгляд — мгновенный, точный, как прицел — нашел меня. Он не улыбнулся, не кивнул. Просто сфокусировался. Заряженный, тяжёлый взгляд, который сканировал меня с ног до головы, будто проверяя, выдержу ли я сегодняшний день. Выдержу ли я его.
До парка шли пешком, и я плелась в самом хвосте этой веселой процессии, прижимая доску к груди, как щит, как единственную понятную мне вещь в этом мире. Их разговоры — про трюки, про вчерашнюю вечеринку, про планы — обтекали меня, не задевая сознания. Я была погружена в свой собственный вакуум. Пэйтон шёл чуть сбоку, сохраняя ту самую дистанцию, которая позволяла ему наблюдать, оставаясь незамеченным для остальных. Он почти не участвовал в общем шуме, изредка бросая короткую, всегда меткую реплику, от которой все смеялись. Но большую часть пути он молчал. И в этом его молчании я слышала гораздо больше, чем во всех громких планах Нессы на вечер. Оно давило сильнее, чем любое слово.
Скейт-парк встретил нас почти пустыми бетонными чашами, по которым гулял свежий, колючий ветер. Для ребят это была просто сцена — для трюков, для смеха, для демонстрации своей крутости. Для меня же это место было священным и одновременно постыдным. Убежищем, где можно было наконец перестать быть Мелиссой, и ловушкой, потому что это умение было моим последним, самым личным, почти интимным секретом. Пока они с криками и визгами раскатывались по рампам, пробуя несложные трюки, я забилась на самую дальнюю лавочку, скрытую в тени раскидистых деревьев. Достала блокнот. Сначала слова потекли сами собой, вырываясь наружу неровными, рваными строчками, как отражение моей изломанной, вывернутой наизнанку души:
Я — пустой коридор, где выключили свет.
В голове — ни отчаяния, ни злости, ни «да», ни «нет».
Просто гулкая, пыльная, серая тишина,
Как бетонная стена.
Я хочу... а не знаю чего хочу. Желания стерты в ноль.
Словно выпили жизнь, а взамен засыпали соль.
Это даже не боль, это просто «никак»,
Когда каждый твой шаг — это вязкий, густой мрак.
Мысли сбились в комок, как старые нитки в углу.
Я сижу на холодном, выбитом ветром полу.
Я просто рассыпалась на мелкие, злые куски.
Мир вокруг — как кино с оборванной лентой.
Я застыла внутри, залитая свежим цементом.
И не надо спасать, и не надо «давай, начни».
Просто дай мне исчезнуть в этой немой тени.
Закончив писать, я перелистнула страницу. Карандаш в моих пальцах снова ожил, но теперь он двигался не для слов, а для образов. Быстро, почти лихорадочно, я переносила на бумагу их динамику, их жизнь, которой у меня не было: взлет Дилана в попытке сделать кикфлип, закинутую голову смеющейся Нессы, сосредоточенную гримасу Джейдена, учившего что-то Чейза. И его. Пэйтона. Он получился на рисунке особенным, даже в нескольких штрихах. Сидел на тех же перилах, отделённый от всех густой, темной штриховкой, создававшей вокруг него невидимый, но ощутимый барьер. Наблюдатель. Вечный, всевидящий страж моего личного ада.
— Мел, ну вставай уже! Хватит там киснуть, мы же договорились! — Несса махала мне руками, её голос перекрывал скрежет колёс.
Я лишь плотнее прижала блокнот к груди, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок от нежелания выходить на свет, становиться видимой. Но тут раздался голос. Тот самый. Низкий, спокойный, и от того ещё более режущий.
— Оставь её, Несс, — Пэйтон даже не повернул головы в мою сторону. Он говорил, глядя куда-то в пространство перед собой, как будто размышлял вслух. — Она в процессе... важного процесса архивации реальности в двухмерное пространство. Боится, что если встанет, то иллюзия трёхмерности рассыпится, и всем станет видно, что она и правда здесь. Что она занимает место.
Тишина упала мгновенно, словно кто-то выключил звук у всего мира. Даже Дилан замер на полпути к очередному прыжку. Ярость. Она ударила в виски волной горячего свинца, выжигая остатки слабости, апатии, этого дурацкого «никак». Он снова сделал это. Без разрешения, без жалости, с хирургической точностью вскрыл мою последнюю защиту, мою попытку спрятаться за искусством, и показал изнанку всем. Он назвал мой страх вслух.
payton
Я сидел на этих дурацких перилах, чувствуя, как каждая мышца внутри меня медленно натягивается, как струна, готовая лопнуть или зазвенеть. Наблюдать за Мелиссой в такие моменты — мое личное, извращённое хобби. Высшая лига мазохизма. Она уселась на ту лавку, отгородилась от всех этим чёртовым блокнотом, и я буквально видел, как она тает, растворяется в чернилах и графите. Она пыталась превратить себя в эскиз, в тень на бумаге. Сделать из своей жизни музейный экспонат под стеклом «небытия».
Чёрта с два.
Когда я сьязвил про «архивацию реальности», я видел, как её пальцы судорожно сжали карандаш, побелели костяшки. Я знал. Знаю её лучше, чем она сама хочет признать. Ей нужен был этот пинок. Эта искра чистого, неприкрытого гнева, чтобы вспомнить, что в её жилах течёт не только страх, но и жизнь. Дикая, упрямая, прекрасная жизнь.
И она взорвалась.
melissa
Я захлопнула блокнот так громко, что звук похрустывающей бумаги отозвался эхом в моей собственной груди. Дилан обернулся. Я встала. Больше не думала. Руки сами поставили скейт передо мной не на землю, а под углом, носком передней ноги прижав его к шершавому бетону. Замерла на долю секунды — хрупкая, бледная, в своей чёрной броне, сжигаемая изнутри чистым, ядрёным гневом.
И толкнулась.
Один резкий, мощный пуш — и мир перестал существовать.
В какой-то момент, уже несущаяся по бетону с ветром, воющим в ушах, мне стало абсолютно всё равно. На Нессу, на Дилана, на Джейдена с его недоумением. На Пэйтона с его всевидящим взглядом. На всех. Исчезли люди, исчезли их ожидания, исчез вечный, тошнотворный голод и слабость в ногах. Осталась только скорость, льющаяся в жилы вместо крови, и знакомый, успокаивающий скрежет колёс по асфальту. Я не чувствовала трудностей — доска была моим продолжением, послушным и легким, как будто я никогда и не переставала кататься. Флипы, развороты, переходы с одной ноги на другую — всё получалось само собой, без единого лишнего движения, без борьбы. Моё тело, обычно такое тяжелое, неповоротливое от усталости и недоедания, вдруг обрело стальную, пружинистую легкость. Я видела краем глаза их замершие фигуры, видела, как Джейден перестал кататься и просто уставился. Его обычное снисходительное выражение сменилось на чистое удивление. Но мне было плевать. Я была в другом измерении, где нет весов, нет отца, нет таблеток в прозрачной упаковке. Только я, доска и бесконечная, освобождающая скорость.
Я пронеслась мимо тех самых перил, где он всё ещё сидел, и сделала олли через невысокий бордюр — так просто, так естественно, словно просто перешагнула через лужу. В момент, когда доска оторвалась от земли, я подняла глаза и на долю секунды встретилась с его взглядом.
И он улыбался.
Не той своей обычной, кривой, защитной усмешкой. А по-настоящему. Уголки его глаз прищурились, и в этом выражении была такая странная, непривычная смесь — гордости, восхищения и чего-то ещё, глубокого и тёплого, чего я никогда раньше на его лице не видела. Он светился, глядя на меня. И этот свет был направлен только на меня.
Но я не остановилась. Не могла. Адреналин и ярость превратились во что-то другое — в чистый, дикий, опьяняющий кайф. Я продолжала кружить по парку, впитывая этот момент каждой клеткой, зная, что он скоро закончится, что реальность уже ждёт у границ, но прямо сейчас... прямо сейчас я была живой. По-настоящему, безо всяких «как будто».
Когда адреналин начал спадать, обнажая дрожь в коленях и знакомую пустоту в груди, я затормозила, спрыгнула с доски на ходу и поймала её рукой. Дышала ртом, часто-часто, в горле першило и щипало. Я не потела — во мне просто не было лишней влаги, только холодная, липкая кожа и бешеный стук сердца, которое колотилось где-то в самом основании горла.
— Мел, это было... чертовски круто! — Дилан подлетел первым, его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. — Я и не знал, что ты так можешь!
За ним потянулись остальные — восторженные возгласы, вопросы. Но я прошла сквозь них, как сквозь густой туман, ища глазами только одного человека. Искала его взгляд, как якорь в этом внезапно нахлынувшем шуме.
Он всё так же сидел на перилах. Улыбка уже немного спала, но её отголосок всё ещё тлел в уголках его губ и в смягчённом выражении глаз. Он смотрел прямо на меня. Потом медленно, очень осознанно, кивнул. Всего один раз.
Этот кивок не нуждался в словах. Он говорил всё: «Я знал. Я видел. И это было прекрасно». Это было признание, более ценное и пугающее, чем все крики восхищения вокруг. Он выманил меня. Сорвал с меня кожу, вытащил на свет мою самую сокровенную, дикую часть. И теперь он видел её. Он держал её в поле своего зрения. И я, задыхаясь от усталости и переизбыкта чувств, не знала, что страшнее — то, что он это сделал, или то, что часть меня была ему за это благодарна.
payton
Боже. Я никогда не видел ничего подобного. Это не было катанием. Это был полёт. Чистый, концентрированный вызов всему миру, который пытался её задавить. Я смотрел, как её худая, почти невесомая фигура в чёрном худи режет пространство парка, и не мог — просто физически не мог — сдержать улыбку. Она была божественна. Абсолютна. Никаких лишних движений, никакой борьбы с доской. Только чистый, бесперебойный поток грации и силы, о которой никто, даже я, не догадывался в полной мере.
Я видел, как она отключилась. Как ей стало плевать. Она ушла туда, куда я мечтал её когда-нибудь забрать — в место, где нет призраков прошлого, нет весов в ванной, нет отца за дверью. Где есть только она. Настоящая. И скорость.
И когда она сделала этот чёртов олли прямо передо мной — не для показухи, а просто потому что могла — что-то ёкнуло у меня глубоко в груди. Не просто гордость. Что-то большее. Признание. Она искала мой взгляд в момент полёта, и когда нашла — в её глазах горел тот самый огонь, который я пытался разжечь все это время. Не боль, не страх, не пустота. Жизнь. Дикая, яркая, опасная жизнь.
Я улыбался ей. И мне было абсолютно плевать, видит ли это кто-то и что они подумают. В этот момент существовали только она, этот её кайф, и моё знание, что я к этому причастен. Я выманил её из скорлупы. Я заставил эту жизнь прорваться наружу.
Она спрыгнула с доски, и я увидел, как её накрывает волна усталости, как дрожат её руки. Как к ней бросились все остальные с криками восторга. Но она смотрела сквозь них. Искала меня. И когда нашла — я просто кивнул. Признал её триумф. Нашу маленькую, общую победу.
Я вытащил её на свет. И теперь я точно знаю: я не остановлюсь. Я буду делать это снова и снова. Чего бы мне это ни стоило. Потому что смотреть, как она, наконец, живёт — это единственное, что заставляет чувствовать живым меня самого.