part 35
Всё. Лимит исчерпан. Лимит на движение, на дыхание, на существование.
Обратный путь к ближайшей лавочке я почти не запомнила. Помню только, как ноги перестали слушаться, превратившись в мокрый картон, как мир вокруг вдруг поплыл, размываясь по краям, будто старая фотография, которую слишком долго держали в воде. Голоса ребят доносились словно через толщу океана — далёкие, искажённые, неразборчивые.
— Мел? Мел, ты чего? — кажется, это был Дилан. Или Джейден. Я уже не понимала.
Кто-то потянулся к моему скейту. Я почувствовала, как доска дрогнула в моей руке, и инстинктивно прижала её к себе сильнее, до боли в затекших пальцах. Паника накрыла липкой, горячей волной. Не отдавать. Это моё. Единственное, что во мне осталось настоящего.
— Оставьте её. — Голос Пэйтона прозвучал ближе остальных. Чётче. Он будто физически прорезал этот мутный, расплывающийся шум в моей голове.
— Идите катайтесь. Мел нужно отдохнуть.
Кто-то что-то возражал — кажется, Несса порывалась помочь. Но он ответил коротко, отрезающе, и голоса начали удаляться, растворяться в гуле, заполнившем мою голову.
Сильная рука легла на мою талию, поддерживая и направляя. Я почти не видела, куда мы идём — перед глазами плыли только пятна зелени и бетона, и лишь тёплое, надёжное присутствие рядом не давало мне окончательно рухнуть. Мы сели на что-то твёрдое. Лавочка. Та самая, где я сидела раньше. Или другая... Не понимаю.
— Сейчас, подожди, — голос Пэйтона звучал глухо, будто через слой ваты. Я видела боковым зрением, как он достаёт что-то из кармана — бутылку? Его губы двигались, он что-то говорил, но...
Тишина.
Она упала внезапно, как обухом по голове. Все звуки исчезли разом — и далёкие крики ребят, и шум ветра, и даже моё собственное дыхание. Только гулкая, абсолютная пустота в ушах. И темнота перед глазами — чёрные пятна быстро расползались от краёв к центру, съедая последние островки света.
Я не вижу.
Я не слышу.
Паника взорвалась внутри, разрывая грудную клетку изнутри. Воздух кончился. Лёгкие работали, но кислород не поступал. Я задыхалась в этой чёрной, беззвучной пустоте. Одна. Совершенно одна.
— Я ничего не слышу! — закричала я. Или мне казалось, что я кричу? Я не слышала собственного голоса. — Пэйтон! Я ничего не слышу!
Меня трясли за плечи. Я чувствовала эти руки — жесткие, сжимающие меня, пытающиеся достучаться. Потом эти руки прижали меня к чему-то тёплому, твёрдому, надёжному. К груди. К его груди.
payton
Она начала оседать прямо у меня на руках. Глаза Мелиссы стали стеклянными, зрачки расширились, заполняя всю радужку. Когда она закричала, что ничего не слышит, у меня внутри всё перевернулось. Я видел панические атаки, видел обмороки, но это... Это был полный системный сбой. Её тело просто выключилось, не в силах больше вывозить этот день.
Я усадил её к себе на колени, как маленького, сломанного ребенка. Обнял так крепко, чтобы она каждой клеткой почувствовала: я здесь, я рядом. Я зарылся лицом в её волосы, чувствуя запах граната, и шептал ей в макушку всякий бред, лишь бы она чувствовала вибрацию моего голоса.
Я чувствовал, как её сердце колотится о мои ребра — загнанная птица в тесной клетке. Я гладил её по спине, вырисовывая круги, пытаясь синхронизировать её рваные вдохи со своим ритмом.
Не смей, ангел. Только не сейчас. Только не уходи в эту темноту.
melissa
Я не знаю, сколько мы так просидели. Минуту или вечность.
Постепенно темнота начала отступать — неохотно, пятнами. Сначала появились очертания его куртки, потом его рук, веток дерева над нами. А потом звуки вернулись резким ударом: ветер, скрип качелей где-то вдалеке, и его голос, тихий, почти беззвучный:
— Ты здесь. Ты со мной. Дыши. Просто дыши.
Я всхлипнула. По щеке потекла слеза — горячая, предательская. Я всё ещё лежала на нём, вцепившись в его куртку, и чувствовала, как его рука осторожно гладит мои волосы.
— Я хочу домой, — прошептала я, утыкаясь ему в плечо.
Он ничего не сказал. Просто помог мне встать, подхватил мой скейт и положил руку мне на спину. Мы пошли.
Сначала молча. Мимо деревьев, мимо людей, мимо всего мира, который снова стал цветным и звучащим. Я смотрела под ноги и считала шаги. Один. Два. Три. Четыре. Я жива. Пять. Шесть. Я здесь. Семь. Восем. Девять. Все хорошо. Наверное.
— Почему ты не ушел? — спросила я, не поднимая глаз. — Тогда, в парке...
Он шёл рядом, и я чувствовала его тепло.
— А куда я должен был пойти?
— К ним. К нормальным людям, с которыми не случается... вот это всё.
Пэйтон усмехнулся — коротко, без тени веселья.
— Нормальные люди скучные, ангел. С ними неинтересно.
— Я не шучу, — мой голос дрогнул.
— Я тоже. — Он остановился и развернул меня к себе. Его глаза были тёмными, пугающе серьёзными. — Послушай. Я не знаю, что это было. Но я здесь не потому, что мне интересно смотреть, как ты разваливаешься. Я здесь потому, что... когда ты каталась сегодня... ты была настоящая. Живая. И я хочу видеть это ещё. Если ты позволишь.
Я смотрела на него и не знала, что сказать. Во рту пересохло, в голове было пусто, а в груди — тесно от всего, что не помещалось в слова. — Ты странный, — наконец выдавила я.
— Знаю, — кивнул он. — Пошли. Провожу тебя.
Мы дошли до моего дома, когда солнце уже окрашивало окна в рыжий цвет. Я посмотрела вверх и замерла. В квартире горел свет.
Вся тяжесть дня, вся усталость, эйфория и страх сжались в один ледяной ком в животе. Я не хотела туда. Не сейчас.
— Ты не против... — я запнулась, не зная, как это сформулировать. — Мы могли бы ещё немного погулять?
Пэйтон посмотрел на окна, потом на мои дрожащие руки, потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то — понимание? злость? сочувствие? — но он ничего не спросил.
— Пошли, — просто сказал он.
Мы бродили по вечерним улицам. Говорили ни о чём — о школе, о скейтах, о какой-то ерунде. Он рассказывал, как в детстве пытался научиться кататься на скейте и разбил себе всё, что можно. Я впервые слышала, чтобы он говорил о чём-то личном, без своих едких шуток. Это было странно и... тепло.
Когда фонари зажглись, а небо стало чернильным, он остановился.
— Тебе пора, ангел. Нужно хотя бы попытаться поспать. — Я кивнула.
Свет в моих окнах всё еще горел.
— Спасибо, — выдохнула я, глядя на свои кеды.
— За что?
— За то, что не ушёл. — Он молчал несколько секунд. Потом я почувствовала, как его пальцы коснулись моего подбородка, приподнимая моё лицо. Он смотрел на меня долго, внимательно, будто пытался запомнить.
— Если что — пиши. Всегда. Даже посреди ночи. Поняла?
— Поняла.
— Иди.
Я зашла в подъезд, поднялась на лифте, открыла дверь. В квартире было пусто. Свет горел в коридоре, но отца не было. Ушёл. Или не приходил вообще. Просто забыл выключить.
Я зашла в свою комнату, закрыла дверь, скинула кроссовки и рухнула на кровать. Лежала, глядя в потолок. Тишина. Темнота. Давление на грудь возвращалось, подкрадывалось медленно, как зверь, который ждал, когда я останусь одна.
Я не выдержала. Протянула руку к тумбочке и щёлкнула выключателем ночника. Маленький жёлтый кружок света разогнал темноту по углам, но не до конца. Хотя бы не абсолютная чернота.
Я закрыла глаза. И впервые за долгое время, засыпая, я думала не о том, как исчезнуть. Я думала о том, как его руки обнимали меня, и как его сердце билось под моей щекой.
Это не делало боль меньше. Но это делало её... выносимой.