part 16
Дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным звуком. Как крышка гроба. Шум вечеринки – тот приглушенный гул смеха, музыки, чужих жизней – отрезан. Осталась только ледяная, режущая тишина ночи и оглушительный грохот собственной пустоты внутри.
Я стояла на крыльце, вцепившись в холодную кованую перилу, не чувствуя металла под пальцами. Не чувствуя вообще ничего. Как будто после той исповеди, после того, как я вывернула наизнанку самый грязный, самый больной клочок своей души перед этими чужими, красивыми, целыми людьми... во мне просто кончилось топливо. Остался только шлак. Пепел. Холодный, серый, безвкусный пепел.
Дос-та-ла.
Слово Пэйтона висело в воздухе, смешиваясь с парой от моего дыхания. Оно не жгло. Оно просто было. Констатация факта. Я и правда всех достала. Своим присутствием. Своей болью. Своим уродством. Своей мамой, которая прыгнула с моста, пока я, восьмилетняя дура, визжала как резаный поросенок в чужих руках.
Шаг. Еще шаг. Я спустилась по ступенькам, скользя взглядом по мокрому асфальту, отсвечивающему под тусклым уличным фонарем. Холод проникал сквозь тонкую ткань худи, но это был внешний холод. Внутри была абсолютная нулевая точка. Ни боли. Ни стыда. Ни страха. Просто... вакуум. Бесконечный, черный вакуум.
Рука автоматом полезла в карман. Старая заминаная пачка. Зажигалка с треснутым колесиком чиркнула раз, другой, третий – наконец, жадное желтое пламя. Я затянулась глубоко, до хруста в легких, до рези в висках. Дым, едкий и горький, заполнил рот, горло, пытался заполнить пустоту внутри. Напрасная попытка. Он лишь подчеркивал ее бездонность.
Я опустилась на холодную бетонную ступеньку, поджав под себя ноги. Спиной к двери. К тому дому, где только что разбилась последняя иллюзия, что хоть что-то может быть иначе. К людям, которые теперь знали. Которые видели мои шрамы не только на руках, но и в душе. Им было отвратительно. Мне было все равно.
Взгляд уперся в темноту напротив. В черный провал между двумя домами. Туда, где кончался свет фонаря. Туда, где начиналась река. Туда, где был мост. Мысль о нем была уже не острой болью, а холодной, тяжелой гирей где-то под ребрами. Неизбежность.
Один шаг... Легко...
За спиной – скрип. Дверь открылась.
Я не обернулась. Не шевельнулась. Пусть выходит. Пусть говорит. Пусть Несса лепечет свои жалкие слова утешения. Пусть Пэйтон смотрит своим ледяным взглядом. Пусть Джош усмехается. Мне. Все. Равно.
Шаги. Тяжелые, неуверенные, заплетающиеся. Кто-то споткнулся на верхней ступеньке, едва не грохнувшись. Прозвучало пьяное ругательство – глухое, булькающее. И запах. Он накрыл волной, пробив даже запах сигареты и морозного воздуха. Перегар. Тяжелый, кислый, как рвотные массы. Дешевый, липкий к горлу алкоголь. Пот. Грязь. И под всем этим – сладковато-химическая нотка. Знакомая. Смертельно знакомая. Как запах разложения в доме отца. Как запах страха моей мамы в последние дни.
Живот сжался спазмом. Инстинктивный, доисторический ужас. Я вжалась в ступеньку, стараясь стать меньше, невидимее. Не сюда. Не сейчас. Прочь.
Шаги приблизились. Остановились сзади и слева. Я чувствовала его тяжелое, хриплое дыхание. Слышала, как слюна булькает у него во рту. Он молчал несколько секунд, будто пытаясь сфокусировать мутный взгляд на моей сгорбленной спине.
Потом он заговорил. Голос был хриплым, разбитым, слова плыли и слипались, но каждое било по натянутым до предела нервам как молот:
"Эээ... Деваааха... А не подскажешь..." – он икнул громко, противно. – "...где тут... мост ближайший? А? Мостик... Маленький такой... Синий..." Он замолчал, будто вспоминая что-то важное. Потом добавил с пьяной сентиментальностью, от которой по спине пробежали ледяные мурашки: "Там... там раньше... ангелочек один прыгал... в белых... белых кроссовках... Красота-а была..."
Белые кроссовки.
Воздух вырвался из легких со свистом. Рука, державшая сигарету, задрожала так, что пепел осыпался на колени. Белые кроссовки. Мамины любимые кроссовки. Те самые, в которых она... ушла. Я не говорила о них там, внутри. Никто, кроме... них. Кто был там. Кто видел.
Холодный пот выступил на спине под худи. Вакуум внутри вдруг заполнился ледяной, тяжелой ртутью. Я медленно, очень медленно, как во сне кошмарном, повернула голову.
Свет из приоткрытой двери дома и тусклый уличный фонарь падали на него косо. Он стоял, пошатываясь, опираясь одной рукой о стену дома. Лицо... Лицо было месивом из морщин, обвисшей кожи, небритых щек. Глаза мутные, налитые кровью, бегающие, ничего не видящие по-настоящему. Волосы жирные, слипшиеся. Одежда мятая, грязная. Но сквозь все это пьяное уродство, сквозь годы и разруху... Я узнавала.
Высокие скулы, которые когда-то, на старых фото, делали его лицо привлекательным. Форму бровей. Особенно – разрез глаз. Тот самый разрез, что был у... у Кио. Только у Кио это было дерзко, а здесь – обвисло, опустошено, заполнено грязью и безумием.
Он уставился на меня, пытаясь сообразить, почему я смотрю. Его губы растянулись в пьяной, беззубой ухмылке.
"Ли-изанька...? Нет..." – он покачал головой, брызгая слюной. Он прищурился, нагнулся ближе. Его дыхание, вонючее и горячее, ударило мне в лицо. "А глазки... Глазки как у Лизки... Большие... Голубые... Всегда плакали..."
Он замолчал, будто в его заспиртованном мозгу что-то щелкнуло. Взгляд внезапно стал чуть острее, пронзительнее, страшнее в своей пьяной "проницательности".
"Ты... не ее... кровиночка? Та самая... Маленькая... Которая визжала? Как резаная?"
Которая визжала? Как резаная?
Его слова впились в мозг раскаленными крючьями. Точное, жестокое, невыносимо точное описание. Моего детского ужаса. Моего визга, когда мамы не стало. Описание, которое мог дать только очевидец. Только тот, кто стоял рядом, когда ее ловили. Кто видел меня, мечущуюся, рвущуюся к краю.
Он грубо заржал, звук был похож на предсмертный хрип.
"Мамку свою искала... А мамка твоя..." – его голос внезапно стал жалобным, плаксивым, фальшивым до тошноты. Он сделал неуклюжий жест рукой вниз, сопровождая его звуком: "Бульк!" Потом стукнул себя кулаком в грудь. "...Красавица была... Художница! Любимая... За что она? А? Я ж... я ж ее любил..." Слезы – пьяные, липкие – выступили у него на глазах. "...Все из-за этой дряни... Все... И она, и я... И ты теперь... зажигалочка..." Он кивнул на мою сигарету.
Время остановилось. Звуки – его хриплое дыхание, далекая музыка из дома, биение собственной крови в висках – слились в оглушительный гул. Мир сузился до этого лица. До этих глаз, в которых плескалась ложь, безумие и смерть. До этого запаха, который был запахом конца моей старой жизни.
Отец Кио.
Он.
Тот самый. Парень моей мамы. Тот, кто иногда приходил в наш дом и просил "дурь". Кто превратил ее свет в боль, песни – в крики, любовь – в страх. Кто довел ее до того моста. До того шага. Убийца. Не руками. Но убийца.
Внутри не было ни ярости. Ни слез. Ни желания броситься на него с кулаками. Было только абсолютное, кристально чистое понимание. И за ним – та самая ледяная пустота, глубже и чернее, чем космос. Пустота, в которой гас последний, самый крошечный огонек чего-то, что еще могло походить на надежду. На "а может, все не так?".
Он был здесь. Живой. Дышащий. Воняющий. И его слова, его пьяный бред, были последним, окончательным приговором. Приговором ей. Приговором мне. Приговором этому миру.
Я посмотрела на него. Просто посмотрела. Не ненавидя. Не обвиняя. Просто узнавая приговор. Его глаза, на мгновение поймавшие мой взгляд, отразили тупое непонимание. Он не узнал меня. Он просто нес свою пьяную боль в пустоту.
Моя рука разжалась. Полувыкуренная сигарета упала на мокрый бетон ступеньки с тихим пшиком. Исчез последний огонек.
Я встала. Медленно. Не глядя на него. Не глядя на приоткрытую дверь, за которой, я знала, могли стоять Несса, Пэйтон, другие – свидетели этого последнего акта моего позора. Мне было все равно. Совсем.
Я повернулась спиной к дому. К нему. К своему прошлому, которое только что материализовалось в самой жалкой и страшной форме. И пошла. Прямо. Не ускоряясь. Не замедляясь. Просто шаг за шагом в черный провал между домами. Навстречу реке. Навстречу мосту. Навстречу той легкости, о которой он так пьяно бредил.
Темнота приняла меня, как родную. Холодный ветер обнял, сливаясь с холодом внутри. За спиной остался только его пьяный лепет, сливающийся с гудящей тишиной в моей голове: "Любимая... За что... Бульк... Все из-за дури..."
Слова стирались. Оставалась только дорога. Один путь. К синему мосту. К синему мосту над черной водой. Где было легко. Где не было ни боли, ни стыда, ни этого запаха. Где не было никого.
Я шла, растворяясь в ночи. Окончательно. Бесповоротно.
Пепел, уносимый ветром к воде.