part 15
Тишина.
Не просто пауза. Воздух в гостиной вдруг загустел, стал вязким и тяжелым, как свинец. Даже оглушительный бит из колонки на мгновение стих, будто подавленный этим вопросом. Все взгляды, до этого скользившие рассеянно, разом впились. В меня. В мои руки. В рукава худи, натянутые до костяшек пальцев, но не скрывающие полностью несколько тонких, чуть побледневших, но все еще заметных светлых линий на предплечье – едва выступающих над кожей. Шрамы. Старые. Неглубокие. Но мои шрамы.
Перехватило дыхание. Комок ледяного ужаса встал в горле, перекрывая воздух. Весь шум вечеринки – смех, музыка, гул голосов – схлопнулся в оглушительный, пульсирующий звон в ушах. Чувствовала, как лицо превращается в мертвенно-белую маску. Губы онемели. Внутри все сжалось, оцепенело. Они видят. Все видят. Они знают.
Глаза, огромные, полные чистого, животного ужаса, метнулись от своих рук к Джошу. Он сидел, довольный произведенным эффектом, с пьяной, наглой ухмылкой. Потом к Нессе – та замерла, прикрыв рукой рот, глаза огромные, полные шока и немого вопроса "Почему?". К остальным лицам в кругу – любопытство, замешательство, отвращение, жалость... Эта жалость была хуже всего.
Не могла пошевелиться. Не могла издать звук. Только сидела, вжавшись в подушку, превратившись в статую ледяного стыда и страха. Мир сузился до этих шрамов на коже и десятков глаз, видящих мою самую страшную тайну. Тайну, которую прятала даже от себя самой под слоями черной ткани.
– Джош, блять, ты чего?! – Резкий, как удар хлыста, голос Пэйтона расколол гнетущую тишину. Он уже не сидел, а вскочил. Весь его вид излучал ярость – сжатые кулаки, напряженные плечи, взгляд, которым он мог бы прожечь Джоша насквозь. – Это что за хуйня?! Какие еще шрамы?!
– Да вон же! – Джош, опьяневший и обозленный на окрик, тыкнул пальцем в мою сторону. – Глянь! На руке! Как будто резала... или ее...
Он не договорил. Пэйтон сделал один стремительный шаг. Не к Джошу, а... ко мне? Он не просто встал передо мной – он заслонил собой от пристальных взглядов круга, опустившись на одно колено, чтобы быть на одном уровне со мной, но оставаясь барьером. Его спина была напряжена, как тетива лука.
– Заткнись! – его крик заставил Джошу отшатнуться. – Ты вообще в себе? Это твои дела?! Это твоя правда?! Идиот ебаный! Игра окончена! Для тебя – точно!
Он не кричал больше. Он повернулся ко мне. Его лицо было близко. Очень близко. Глаза, обычно холодные и насмешливые, сейчас горели – не только гневом на Джоша, но и чем-то другим. Напряжением? Тревогой? Не могла разобрать сквозь туман паники. Он смотрел прямо, пытаясь пробиться сквозь моё оцепенение.
– Мелисса, – его голос был резким, но уже не криком. Командным. Требующим реакции. – Слышишь меня? Дыши. Глубоко. Вдохни. Сейчас же.
Он сам сделал преувеличенный, шумный вдох, не отрывая взгляда. Его близость, его резкий тон, его вмешательство – все это вырвало из ледяного ступора. Воздух с хрипом ворвался в легкие. Потом выдох – дрожащий, со слезами, которые наконец прорвались и покатились по щекам. Я не плакала. Трясло – мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Скрестила руки на груди, пытаясь спрятать, закрыть эти проклятые линии, эти доказательства слабости, боли, о которых теперь знали все.
– Все, все, – пробормотал Пэйтон, его голос неожиданно сбавил громкость, стал чуть ниже, почти... успокаивающим? Но без сюсюканья. – Успокойся. Глубоко. Еще вдох. Вот так.
Он не прикасался. Он просто был здесь, щитом от любопытных глаз, якорем в бурю паники. Снова вдохнула, пытаясь повторить его ритм. Воздух обжигал. Стыд был невыносим.
– Пэйтон, Мелисса, идите к нам! – крикнул кто-то из круга, пытаясь вернуть легкую атмосферу. – Мы тут в "Правду или действие" еще играем, че вы там застряли? Джош, извинись и садись!
Пэйтон бросил убийственный взгляд в сторону голоса, но не отреагировал. Он посмотрел. Встретила его взгляд. В его глазах не было осуждения. Была усталость? Раздражение? Но главное – была фокусировка на ней. На том, чтобы она пришла в себя.
– Пошли, – сказал он тихо, но твердо. Не спрашивая. Констатируя факт. – Надо выйти. К остальным.
Он поднялся, все еще прикрывая ее от любопытных взглядов своим телом, и протянул руку. Не для поддержки, а скорее как жест направления. Предложение встать. Медленно, все еще дрожа, поднялась. Ноги были ватными. Не взяла его руку, лишь кивнула, опустив голову, чувствуя, как слезы продолжают катиться, оставляя соленые дорожки на щеках.
Пэйтон грузно опустился на свое место, рядом. Села, снова сжавшись в комок, стараясь сделать себя невидимой, спрятать руки подмышки. Стыд жёг изнутри сильнее любого алкоголя. В ушах все еще звенело от криков, от вопроса Джоша, от собственного ужаса. Они видели. Все видели.
– Ладно, чья очередь? – с фальшивой бодростью спросил Джейден, пытаясь спасти игру, но его голос звучал напряженно. Атмосфера была сломана, как стекло.
"Правда или Действие" ждет героев! Кто еще не облизывал пол или не признавался в тайной любви к учителю химии?
Бутылка закрутилась снова. Вращалась медленнее, будто нехотя. Все взгляды следили за ней с нервным ожиданием. Она замедлилась... замедлилась... и остановилась.
Острие указывало прямо на меня. Опять. В комнате снова повисла тяжелая, неловкая тишина. Все смотрели на того, кто крутил. На Раина, парня с острым лицом и слишком внимательными глазами. Он не ухмылялся, как Джош. Его лицо было серьезным, даже слегка сочувствующим, но в глубине глаз читалось холодное любопытство. Он поймал мой взгляд и чуть наклонил голову.
– Правда,– голос прозвучал громче в тишине. Пауза. Я почувствовала, как Несса невольно сжала руку. Пэйтон слегка выпрямился рядом, его взгляд стал жестче, предостерегающим. – Мелисса, – начал Раин, и в его тоне не было злобы, только настойчивое любопытство, которое резало не меньше. – Ты же не из нашего района. И в школе появилась недавно. Расскажи… Где ты раньше жила? Где училась? – Он сделал небольшую паузу, его взгляд скользнул по ее слишком большой, скрывающей фигуру худи, по бледному лицу. – И… почему оказалась именно у нас? Что случилось в старой школе? Почему ушла?
Вопросы висели в воздухе, тяжелые и неумолимые. Они звучали не так жестоко, как у Джоша, но били по другому больному месту – по изгнанию, по тому хаосу, который заставил бежать и начать все с нуля здесь, среди чужих людей, в этом холодном доме отца, а не дома, рядом с тем самым мостом.
Замерла. Не от животного ужаса разоблачения, как минуту назад, а от ледяной волны воспоминаний. Старый дом у реки. Мамины краски. Школа, где ее еще не знали как "ту странную тихоню". А потом... Потом пустота. Синяя вода. Отец с бутылкой. Переезд. Новый ад. Как это рассказать? Что рассказать? Правду? Что мама шагнула с моста, а я осталась с человеком, который ненавидит моё существование? Что старая школа теперь – лишь фон для кошмара, который она носит внутри?
Я почувствовала, как рука Нессы сжала ещё сильнее. Видела краем глаза, как Пэйтон слегка повернул голову в сторону, его тело по-прежнему было слегка развернуто, как щит. Его взгляд встретился с моим на мгновение – в нем не было ответа, только молчаливый вопрос: "Справишься?" и готовность снова вступиться, если понадобится.
Воздух в гостиной казался густым и спертым. Десятки глаз ждали. Музыка била где-то на фоне, но не могла заглушить гулкого молчания. Открыла рот. Никакого звука не вышло. Только сухой щелчок в горле. Стыд за панику сменился другим стыдом – стыдом за свое прошлое, за свою сломанную жизнь, выставленную теперь на всеобщее обозрение под видом безобидного вопроса. Сглотнула ком в горле, чувствуя, как слезы снова подступают, но уже не от страха разоблачения, а от беспомощности и боли.
Что могла сказать? Правду? Ложь? Или просто встать и уйти, подтвердив, что я – та самая проблемная чужачка, которая не вписалась и здесь?
Вдохнула. Глубоко. Дрожащим голосом, который едва был слышен над музыкой, но в наступившей тишине прозвучал оглушительно громко. Воздух свистел в горле, сухой и жгучий. В голове гудело от выпитого, мир плыл, границы между сейчас и тогда стирались. Слова вырывались сами, толчками, как рвота после отравления. Громко. Слишком громко для тишины, повисшей в комнате.
– Я... я жила тут. – Голос был хриплым, не своим. Махнула рукой в сторону окна, туда, где знали все, лежала река. – Прям тут. Недалеко. На 77, Мэйплвуд драйв. Прям... у моста. Совсем рядом. – Закашлялась, слезы выступили на глазах, но я их не чувствовала. Пьяная откровенность несла меня, как бурная река. – Я... – я уже не понимала что говорю слишком много... – пробормотала она почти шепотом, но тут же продолжила громче, не в силах остановиться: – А переехала... потому что там было слишком больно. Для маленькой девочки... – Голос сорвался, стал тонким, пронзительным, как у ребенка. Сжала кулаки, костяшки побелели.
Вдруг взгляд стал невидящим, уставившись куда-то в пространство за спинами гостей, прямо в кошмар прошлого. Говорила, но казалось, говорила не она, а тот восьмилетний ребенок, который навсегда застрял в ужасе того дня:
– ...Для той... той восьмилетки, которая вырвалась... вырвалась из дома... – Тело слегка затряслось, имитируя тот давний порыв. – ...рвущаяся сквозь толпу... сквозь толпу зевак... к тому мосту... К этому ограждению… – Резко вдохнула, как будто снова не хватало воздуха. – ...Кричащая... что это её мама!.. Что надо... забрать её! Отдать!.. Её ловят... держат... а она бьётся... – Мелисса бессознательно сжала свои запястья, как будто ее снова держали невидимые руки, – ...бьётся, как рыба на крючке... тянется к парапету... к чёрной воде... где уже... где уже никого нет… – Последние слова вышли шепотом, полным леденящей пустоты и осознания потери, которое не излечили годы.
Она замолчала, тяжело дыша. Слезы текли по ее лицу свободно, беззвучно. Пьяный туман на секунду рассеялся, сменившись жгучим стыдом и ужасом от того, что она только что выпалила. Она оглядела круг. Лица были застывшими масками шока, неловкости, жалости. Несса смотрела на нее с открытым ртом, глаза огромные, полные слез. Пэйтон сидел неподвижно, его лицо было каменным, но в глазах мелькнуло что-то острое – не гнев, а... потрясение?
Мелисса сглотнула, пытаясь вернуться в сейчас, в эту чужую гостиную. Голос стал чуть тише, хриплым, с надрывом:
– Девочка... переехала. Выросла. – Она горько усмехнулась, тряхнув головой, смахивая прядь волос со лба. – Но когда она приходит к этому мосту... – Она снова посмотрела в никуда, её голос стал странным, почти заговорщическим, как будто она делилась страшной тайной с ветром, а не с людьми: – «Только один шаг…» — шепчет ветер... обнимая её... на скейте под мостом-чудовищем... Он ласковый... и предательский... «Один шаг — и ты с ней. Как в детстве... у синего мостика... Там, где золото в воде... Где смех... Где нет боли... и лжи...»
Она резко оборвала себя, словно очнувшись. Взгляд сфокусировался на Раине, который сидел бледный, явно пожалевший о своем вопросе. Ее голос стал резче, обрывистее, возвращаясь к формальности, которой требовал изначальный вопрос, но с горькой иронией:
– Перевелась я... не потому что я так захотела. Так... получилось. Были... обстоятельства.
Последние слова повисли в воздухе, тяжелые, как камень. Никто не шевелился. Музыка из колонки казалась теперь жутко неуместной. Даже дыхание людей казалось слишком громким. Мелисса почувствовала, как ее пьяная смелость иссякла, оставив только леденящий стыд, опустошенность и острое желание провалиться сквозь землю. Она увидела, как Несса медленно, будто в замедленной съемке, подняла руку, чтобы коснуться ее плеча, но так и не решилась. Пэйтон все так же молчал, его взгляд был прикован к ней, но теперь в нем читалась какая-то сложная, непонятная смесь – может быть, даже не жалость, а... уважение к вынесенной боли? Или просто шок?
Тишину разорвал скрип половицы. Кто-то встал и, не глядя ни на кого, быстро вышел из комнаты. Этого хватило, чтобы сломать лед. Зашептались. Задвигались. Но веселья не вернулось. Игра была кончена. Вечеринка умерла. А Мелисса сидела, чувствуя себя обнаженной душой перед чужими людьми, с единственной мыслью в пьяной, разбитой голове, что она явно наговорила лишнего.
Раин кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Он не стал давить. Но ущерб был нанесен. Ее прошлое, ее боль, ее изгойство – все это теперь висело в комнате, как тяжелый, невысказанный приговор. Мелисса почувствовала, как Несса осторожно погладила ее руку, но это прикосновение уже не могло согреть. Она сидела, чувствуя себя более одинокой и потерянной, чем когда-либо под своим мостом.