part 17
Холод парапета въедался в ладони. Такой же ледяной, как пустота внутри. Внизу, далеко внизу, черная вода лениво колыхалась, отражая редкие, тусклые огни набережной. Шелест. Шорох. Зов. "Легко..." – эхом отозвалось в черепе его пьяным, слюнявым шепотом. "Бульк..."
Я перевела взгляд с черной пучины на свои руки, вцепившиеся в шершавый бетон. Белые костяшки. Синие прожилки. Шрамы, старые и новые, тянулись по предплечьям из-под сползших рукавов лонгслива. Доказательства. Доказательства того, что я пыталась жить. И проиграла.
Шаг. Всего один шаг. И не будет ни боли от сломанных ребер, когда отец в ярости пинал меня по полу. Ни стыда от унизительных прозвищ в коридорах новой школы. Ни вони перегара и наркотиков от него, отца Кио, который только что... который...
Спазм сжал горло. Я зажмурилась. Его лицо – морщинистое, обвисшее, с мутными безумными глазами – всплыло передо мной. Его слова: "В белых кроссовках... Красота... Визжала как резаная... Легко ей стало..."
Каждый слог – нож, вонзающийся в уже мертвую плоть.
Я глубоко вдохнула ледяной воздух. Он обжег легкие. Хорошо. Пусть будет холодно. Пусть будет больно. Последний раз. Я поставила ногу на узкий выступ бетона. Еще мгновение... Еще один вдох... И все кончится. Мама... Я иду...
Тук. Тук.
Легкое прикосновение к левому плечу.
Я замерла. Сердце, казалось, остановилось на долю секунды, а потом рванулось в бешеной скачке, ударившись о ребра. Кто? Здесь, ночью, на этом проклятом мосту? Кто посмел? Кто помешал?
Я медленно, очень медленно, словно сквозь толщу льда, повернула голову. Ожидая увидеть навязчивого Пэйтона с его каменным лицом. Или Нессу с ее душащими слезами. Или даже патруль, случайно проезжающий мимо.
Но нет.
Фигура передо мной была шире, грубее. Знакомая до мурашек. Даже в полумраке, под тусклым светом уличного фонаря, я узнала плечи. Широкие, сгорбленные, как будто несущие невидимую тяжесть. Узнала острую линию скулы, тенью выделяющуюся на небритом лице. Узнала запах. Не пьяный перегар Кио-старшего, а другой – терпкий, горьковатый, знакомый с детства: дорогой парфюм, смешанный с потом и... страхом?
Отец.
Он стоял в двух шагах. Его лицо было незнакомым. Не то бешенство, что обычно искажало его черты. Не то презрительное равнодушие пьяницы. Оно было... смятым. Искаженным чем-то, что я никогда не видела. Глаза, обычно налитые кровью и ненавистью, были широко раскрыты, неестественно блестящими во тьме. В них плескался животный ужас. И что-то еще. Что-то влажное. Слезы?
"Ме... Мели..." – его голос сорвался на хрип. Он не кричал. Не орал. Он буквально выдохнул мое имя, как последний глоток воздуха. – "Доченька... Нет..."
Я не могла пошевелиться. Не могла вымолвить ни звука. Я просто смотрела. Как на пришельца. Как на галлюцинацию. Он здесь? Он пришел... сюда? Зачем?
Он сделал шаг вперед, неуклюжий, будто его ноги не слушались. Его рука дрогнула, потянулась ко мне, но не коснулась. Замерла в воздухе, сжатая в трясущийся кулак.
"Не... Не делай этого..." – он закашлялся, сдавленно, болезненно. – "Ради всего святого... Не надо..." Его голос срывался на визгливую мольбу. "Я... Я видел... Видел его... Того ублюдка... У дома... Он говорил... Он сказал тебе... О Лизе... О маме твоей..."
Каждое слово било по мне, как молот. Он знал. Он слышал? Или догадался? Как он оказался здесь?
"Он... Он прав..." – отец выдохнул, и его лицо исказила гримаса такой боли, что я инстинктивно отпрянула, едва не потеряв равновесие на узком выступе. Его рука рванулась вперед, не касаясь, но готовая поймать. – "Он прав, что я... что я..." Он не мог выговорить. Словно давился. "Я... сволочь. Я тварь. Я... все испортил. Лизу... Тебя..."
Слезы, настоящие, крупные, покатились по его щекам, оставляя блестящие дорожки в грязи небритости. Он не вытирал их. Он смотрел на меня. Так, как не смотрел никогда. Без злобы. Без презрения. С отчаянной, животной мольбой.
"Это все... из-за нее... Из-за потери..." – он заглотал воздух. – "Когда Лиза... ушла... Я... я сломался. Совсем. Не нашел другого... Только бутылку. Только злобу... А ты... Ты была как она... Глаза... И я... я ненавидел тебя за это... За то, что ты живая... а ее нет... За то, что виноват... Охренеть как виноват..."
Он рыдал. Не тихо. Громко, надрывно, с хрипом и всхлипами. Его огромное тело содрогалось. Он упал на колени прямо на холодный, грязный асфальт моста, не обращая внимания. Его руки сжали голову.
"Я идиот! Конченый идиот! Я не человек... Я... монстр!" – он бил кулаками по своим вискам, по асфальту. – "Я видел... как он тебя... как ты... после... синяки... шрамы... И ничего! Ничего не сделал! Только злился! Пил! О Боже... Что я наделал?!"
Он поднял ко мне лицо. Искаженное истинным, неприкрытым страданием. Без масок. Без лжи. Просто сломанный, потерявший все человек, смотрящий в бездну, которую сам вырыл.
"Мелиска... доченька... Прости... Прости меня, если сможешь... Я не прошу... Я не заслужил..." – он протянул ко мне дрожащую руку, ладонью вверх. Жест не требования, а мольбы. – "Просто... не уходи. Не прыгай. Пожалуйста... Дай... дай мне шанс... Один шанс... Я завяжу. Клянусь жизнью! Сейчас же! Все вылью! К врачу пойду! Кодироваться! Все что угодно! Только... Только не уходи так!"
Он снова зарыдал, уткнувшись лбом в асфальт у моих ног. Его плечи тряслись.
"Я не переживу... если ты... если ты тоже..." – его голос превратился в нечленораздельный стон. – "Ты... ты последнее, что у меня есть... от Лизы... от жизни... Я умру... Я не смогу... Пожалуйста... Дай попытаться... Стать... человеком... Хотя бы попытаться..."
Тишина. Только его сдавленные рыдания, хриплый вой ветра в фермах моста и далекий гул города. И моя собственная кровь, стучащая в висках. Ледяная пустота внутри треснула. Не от жалости. От чистого, оглушительного шока. Я видела его пьяным. Видела злым. Видела равнодушным. Но никогда – сломленным. Никогда – умоляющим. Никогда – плачущим на коленях.
Я смотрела на эту согбенную фигуру, на его седые, грязные волосы, на руки, сжимающие голову в бессилии. На отца. На того, кто был источником всего моего ада. И он... просил... шанса?
"Все из-за дури... И она, и я... И ты теперь..." – голос отца Кио прошелестел в памяти. И тут – этот. Этот вопль из бездны.
Я не почувствовала прощения. Не почувствовала внезапной любви или надежды. Я почувствовала... усталость. Бесконечную, вселенскую усталость. И странную, леденящую пустоту там, где секунду назад было решительное намерение сделать шаг.
Руки сами разжали парапет. Я спрыгнула с выступа обратно на твердый асфальт. Не из-за его слов. Не из-за обещаний. Просто... силы кончились. Силы ненавидеть. Силы бояться. Силы даже умереть. В этот момент.
Я стояла, глядя на его согбенную спину, на его трясущиеся плечи. На ничего. На пустоту передо мной и пустоту внутри.
Шаг. Еще шаг. Я обошла его коленопреклоненную фигуру. Не прикоснувшись. Не сказав ни слова. Просто... пошла. Прочь от края. Прочь от моста. Прочь от него.
Его рыдания стали громче, отчаяннее, когда моя тень скользнула мимо. "Мелиска! Пожалуйста! Куда ты?! Я... я сделаю все! Клянусь!"
Я не обернулась. Я просто шла. В темноту. В неизвестность. В жизнь, которая все еще казалась невыносимой. Но шаг в черную воду... этот шаг был сделан. Не ногой. Чем-то другим. И назад его было не вернуть. По крайней мере, не сегодня.
Ветер подхватил его крики, унося их куда-то назад, к ревущей пустоте реки. А я шла вперед. Не к свету. Не к спасению. Просто... вперед. С единственной мыслью, тупой и тяжелой, как булыжник: "Даже умереть спокойно не дали."
И где-то глубоко, под слоями шока, усталости и льда, шевелилось крошечное, ядовитое семя: А что, если...? Но оно было слишком слабым. Слишком невероятным. Просто еще один призрак в ночи. Как белые кроссовки. Как вопль восьмилетней девочки. Как рыдания сломленного мужчины на мосту.