part 18
payton
Холодный металл шкафчика вдавился в спину. Я стоял в полутьме этого тухлого конца коридора, курил, уставившись в одну точку - на проклятую дверь женского туалета. Пять минут. Ровно пять минут, как она вышла.
Бледная. Не просто бледная - прозрачная. Как будто ее выстирали до дыр. Глаза... глаза обведены темным, но не тушью. Это были синяки усталости, вбитые глубоко под кожу. Шла, не видя меня. Не видя вообще ничего. Просто плыла сквозь коридор, как привидение по ночному дому. Свернула за угол - к черному ходу. Туда, где курят отбросы вроде меня и где ее, наконец, оставят в покое.
"Дуралейка" - выругался я себе под нос, затягиваясь так, что горло сжало спазмом. Идиотская фраза, которую когда-то ляпнул Дилан. Но черт возьми, она впивалась, как заноза. Эта... эта тень. Эта сломанная кукла, которая раньше хотя бы пыталась притвориться человеком, слиться со стеной... Теперь она просто растворялась. Сквозь стены, сквозь людей, сквозь этот ебаный школьный ад. Как будто последняя нитка, которая хоть как-то держала ее в реальности, лопнула там, на мосту. После того пьяного отца Кио. После ее отца, который орал на нее на весь двор, как резаный бык.
Я видел. Я стоял курил сзади, в саду, когда тот тип, отец Кио, пьяный в стельку, бубнил ей что-то про белые кроссовки и визг. Видел, как ее лицо превратилось в маску из чистого льда и ужаса. Видел, как она просто... ушла. А потом... потом Дилан рассказал, что она была на мосту. Что ее отец нашел ее там. Дилан видел их со своего балкона - тот на коленях, она стоит, как каменная статуя. Потом она просто ушла. А тот орал ей вслед что-то хриплое и злое.
"Доставательница".
Мои же слова. Эхом ударили в виски. Грубо. Тупо. Как ножом по живому. Тогда я не видел этого. Не видел этих чертовых шрамов под рукавами, которые она всё ещё пытается прятать. Не видел этой... мертвой пустоты в глазах, которая была страшнее любой истерики. Теперь видел. И это сверлило мозг сильнее любого крика Нессы.
Швырнул окурок на пол, раздавил ногой в лепешку. Пора на урок истории. Старый Дэвис и его бесконечные войны... Идеально для моего настроения. Но ноги, предатели, сами понесли меня туда, куда она ушла. К черному ходу. К задворкам.
Она сидела на верхней ступеньке пожарного выхода, прислонившись к ржавой, облезлой трубе. Глаза закрыты. Лицо подставлено редкому, бледному солнцу. Оно не грело - только выхватывало синеву под глазами, резкие скулы, прозрачность кожи, сквозь которую, казалось, просвечивают кости. В руке - сигарета, почти недокуренная. Длинный пепел вот-вот осыплется. Рядом - пустая банка самого дерьмового энергетика. Броня. Хреновая, дырявая, но все, что у нее было. Ее щит против этого мира.
Я остановился в двух шагах. Не сказал ни слова. Просто стоял. Смотрел. Она не открыла глаза. Может, спала? Может, просто отключилась? Вырубилась? Похудела еще сильнее. Худая, как щепка после шторма. Любой ветерок - и сдует. Унесет.
Внутри что-то сжалось в тугой, болезненный комок. Не жалость. Черт с ней, с жалостью. Скорее... раздражение. Бешеное, беспомощное раздражение. На нее. На ее тихое, упрямое самоуничтожение. На себя. На весь этот ебаный цирк уродов. Почему она просто не... не орет? Не дерется? Не плюет всем в лицо? Почему эта тихая, ледяная капитуляция? Сдалась? Это было невыносимо. Просто смотреть.
Развернулся, чтобы уйти. Нахуй. Нахуй все. Пусть тонет, если хочет.
И тут услышал ее голос. Тихий. Хриплый. Без единой ноты, как скрип ржавой двери.
"Чего смотришь, Мурмаер? Опасаешься, что спрыгну прямо здесь? С крыльца?" - Глаза не открыла. Только уголки губ дернулись в чем-то, что должно было быть усмешкой. Получилось жутко. Как у трупа. - "Не переживай. Высота смешная. Максимум - ногу сверну."
Я замер. Кулаки в карманах куртки сжались сами собой, до боли. "Не блефуй," - буркнул я, голос хриплый от молчания и дыма. - "С такого прыгнешь - только ноги переломаешь. Будешь потом на костылях ходить. Еще смешнее выглядеть." - Почему я это сказал? Идиот.
Она открыла глаза. Не сразу. Медленно. Веки тяжелые. Голубые глаза. Огромные. И абсолютно пустые. Как два замерзших озера. Уставилась куда-то в пространство перед собой, сквозь меня, сквозь стену, сквозь время.
"Костыли... - повторила она задумчиво, как будто пробуя слово на вкус. - А почему бы и нет? Это же не шрамы. Это... медицинский факт. Уважительная причина быть никем." Наконец ее взгляд скользнул по мне. Ледяной. Бездонный. Безразличный. - "Тебя устроит?"
Меня будто окатили ледяной водой из ведра. Не от взгляда. От этих слов. "Быть никем". Как она это выдохнула... так спокойно. Как о погоде. Как будто это был единственный логичный, неизбежный финал. Ее финал.
"Хреновую причину придумала," - процедил я сквозь стиснутые зубы. Адреналин загудел в крови. - "Ходишь тут, пугаешь народ своим видом. Как призрак проклятый. Мешаешь нормальным людям жить." - Глупость. Но я не мог остановиться.
Она снова усмехнулась. На этот раз почти искренне. Горько. - "Ой, извините меня, великий Пэйтон Мурмаер. Не знала, что мое жалкое существование так нарушает ваш розовый мирок." - Она поднесла сигарету ко рту, затянулась глубоко, закашлялась сухим, надрывным кашлем. - "Не нравится - не смотри. Или глаза выколи. Будет тебе оправдание."
Я застыл. Глупость на глупости. Язык будто прилип к небу. Она снова закрыла глаза, откинув голову на холодную, шершавую трубу. Разговор окончен. Отказ. Белый флаг.
Я стоял еще секунду. Десять. Дышал. Потом полез в карман рюкзака. Нащупал то, что искал. Достал банку моего любимого энергетика, который таскал для себя, для долгих пробежек и плитку, какого-то чертового горького шоколада. Несса впихнула на днях, треща про "супер-бодрящий эффект". Не глядя, не целясь, швырнул это все к ее ногам на бетонную ступеньку. Банка звякнула, шоколад шлепнулся.
"На, призрак. Хоть вид будет не такой дохлый." - Голос сорвался, звучал чужим. ‐ "А то тошнит уже смотреть."
Не дожидаясь ни взгляда, ни слова, ни плевка в спину, развернулся и пошел прочь. Шаг быстрый, резкий. По спине чувствовал... что-то. Ее взгляд? Пустой? Удивленный? Презрительный? Пофиг. Совершенно пофиг. Я сделал... что-то. Хоть и по-идиотски. Хоть и грубо, как слон в посудной лавке. Но лучше, чем стоять столбом и смотреть, как она медленно, неотвратимо растворяется в этом сером, вонючем воздухе. Как будто ее никогда и не было.