part 21
melissa:
Холод. Не снаружи. Изнутри. Как ледяная жила, проросшая сквозь кости, заморозившая все на своем пути. Весенний вечер за окном, теплый и пыльный, казался злой насмешкой. Солнце садилось, окрашивая комнату в больные, багровые тона. Оно не грело. Ничто не грело. Ни свитер, натянутый поверх худи, ни попытка сжаться в комок на краю ванны. Просто ледяная пустота, заполненная воротью.
Пальцы сами, по привычке, нащупали знакомые рельефы под грубой тканью спортивных штанов. Раз-два-три.. Свежие дорожки струпьев на бедре. Тупое, жгучее напоминание. О том, что я здесь. В этом теле. В этой комнате. В этой жизни. Потом – ничего. Ненадолго. Пустота была благословением. Единственным. Лучше, чем эта всепоглощающая вороть. От въевшегося в стены запаха дешевого растворителя – он «чистил» следы вчерашнего скандала. От вида пакета с полуобглоданной курицей-гриль на столе – он «старался», купил ужин. От собственного отражения в потускневшем зеркале – бледного призрака с синяками под глазами, как фиолетовые фингалы, и мертвенными глазами-озерами. От самой себя – слабой, грязной, сломанной, режущейся, чтобы хоть что-то почувствовать, кроме этого омерзительного онемения.
Он старался. Опять. Вчера вечером пришел почти трезвый, шаркая ногами, сунул этот пакет. Бормотал что-то про «налаживается», про работу, про то, что «все будет хорошо». Глаза мутные, заплывшие, но не те, бешеные, от которых кровь стынет. Почти... нормальные. Почти как у того человека, чей образ давно стерся под ударами. А потом – глухой стук бутылки об ведро ночью. И это хриплое бормотание под дверью: "...мелочь... прости... дерьмо все..." От чего выворачивало сильнее, чем от криков. Лучше бы орал. Лучше бы бил. Понятнее. Честнее. Не этот жалкий фарс.
Старается. Слово-нож. Вонзалось глубже лезвия. Убивало последние крохи тепла. Этот пьяный монстр в соседней комнате – не тот человек. Тот умер. Осталась пустота и вечный, липкий страх. Страх, что сегодня он не будет "стараться". Страх, что будет.
Воротило. От запаха перегара, въевшегося в шторы, в его комнате. От вида курицы. От себя. Особенно от себя. Ком в горле, твердый, колючий. Слез не было. Только вечная тошнота, подкатывающая волной. Живот сводило от голода и отвращения одновременно.
Попыталась. Сухое печенье. Одно. Маленький укус. Потом второй. Песок на языке. Комок в горле. Тошнит. Сильнее. Побежала в туалет. Два судорожных толчка. Кислая горечь во рту. Слезы наконец выступили – не от боли, а от спазмов. Пустота. И чувство... контроля? Ненадолго. Потом только стыд. И усталость. Боже, как устала. Устала бояться. Устала вздрагивать. Устала считать калории в воздухе. Устала от этого льда внутри. Устала от себя – вечно дрожащей, вечно пачкающей свою кожу, вечно блюющей свою жалкую жизнь.
Тихие слезы покатились по щекам. Горячие. Бесполезные. Нужно... отвлечься. Вырваться. Хотя бы ненадолго. Скейт. Доска в углу. Единственное, что давало иллюзию скорости, полета, ухода от всего. Натянула капюшон по самые брови, спрятала руки в рукава. Панцирь. Вышла крадучись, мимо приоткрытой двери гостиной. Храп. Запах пьяного пота. Он старался. Не смог. Как всегда.
Холод подъезда обжег легкие. Вышла на улицу. Толкнула скейт ногой. Первые метры – почти свобода. Ветер в ушах. Асфальт под колесами. Старалась не думать. Просто катиться. Но вороть не отпускала. Катилась быстрее, отчаяннее, как будто могла убежать от себя, от отца, от тошноты. По дороге к школе. Пустынной в этот час.
Падение. Неловкий толчок. Мир опрокинулся. Жесткий удар бедром, локтем о землю. И – острая, жгучая боль в лодыжке. Воздух вырвался со стоном. Скейт отлетел в сторону. Лежала на асфальте у ограды обычного школьного спортзала. Уже не нового ада. Стыд. Кто видел? Никого. Спортзал был пуст, свет в окнах гас. Все ушли. Я осталась. Разбитая. Как всегда.
С трудом поднялась, опираясь на скейт как на костыль. Нога горела. Каждый шаг – нож. Нужна аптечка. Холод. Бинт. Что угодно. Ковыляла к знакомому боковому входу. Дверь в подсобку инвентарной была приоткрыта. Зашла в маленькую, пыльную комнатушку. Пахло резиной, потом, пылью. Полки с мячами, скакалки, сетки. Шкафчики. Пусто. Ни бинтов, ни льда, ничего полезного. Только пыль и отчаяние.
Боль накатила с новой силой. Не выдержала. Съехала по стене на холодный бетонный пол. Прижала колено к груди, обхватив лодыжку. Горячая. Опухшая. Стиснула зубы, пытаясь загнать стон обратно. Просто сидела. Дрожала. Хотела раствориться в пыли. Быть никем. Нигде.
Шаги. Тяжелые. Уверенные. Где-то в коридоре. Кто-то остался. Сердце бешено заколотилось. Нет. Только не сейчас. Только не... Притаилась. Замерла. Старалась дышать тише. Бесшумно. Уйди. Просто уйди. Оставь меня гнить.
Шаги приблизились. Остановились у двери. Тень легла на пол. Нет. Нет. Нет...
За дверью возник он. Мурмаер. Пэйтон. Его взгляд, привычно колючий, скользнул по мне, оценивающе. В спортивной форме, волосы мокрые, видимо после душа.
"Дай посмотреть." – Голос низкий. Без привычной издёвки, но и без тепла. Просто факт.
Вздрогнула. Паника. "Отвали, Мурмаер!" – выдохнула, голос хриплый, без силы. – "Не твое собачье дело!" Дернула ногу к себе. Боль пронзила, заставила сжаться.
Он не ушел. Не засмеялся. Просто стоял. Смотрел. Молча. Упорно. Ждал. Под его взглядом что-то сломалось. Скрепя сердце, медленно отпустила руку. Разрешила. Чёрт с ним.
Он присел. Аккуратно ощупал лодыжку через носок. Горячо. Опухло. Зашипела, но не отдернулась. Прикосновение неожиданно... точным.
"Растяжение," – бросил он. – "Не критично. Но ходить будет больно."
Ушел. Вернулся с эластичным бинтом и фиксаторами. Начал бинтовать. Молча. Туго. Я стиснула зубы. Смотрела в пыльный угол.
"Нашел себе новое хобби, Мурмаер?" – голос как стекло. – "Раньше шпионил, теперь ноги калекам бинтуешь? Идешь в медбратья после школы?" – Колоть. Отогнать.
"Медбратьям платят," – ответил он, не глядя. – "Ты платить будешь? Или опять пустыми банками из-под энергетика?" Щелкнул фиксатором. "Готово. Пробуй встать." Протянул руку.
Нет. Проигнорировала. Уперлась в стену. Попыталась встать на одной ноге. Рывок. Вскрик. "Черт!.." Схватилась за ногу. – "Видишь?! Никакой благодарности! Даром старался, птичница!" Дрожала.
"Дура упрямая!" – его голос сорвался. Он шагнул, схватил под локоть – железно. Потащил к выходу. Я хромала, опираясь на него. Больно.
"Красиво... Ха." – яд в голосе. – "Я ничего красиво не умею. Только падать. И резаться. И пугать." – Пауза. "Тебе не страшно? Мало ли заразы?"
Он остановился. Повернул меня к себе. Взгляд жесткий. "Страшно смотреть, как ты сама себя добиваешь. А заразы..." – его взгляд скользнул по моим рукавам, по бинту. – "...я уже переболел. Теперь иммунитет." – Уголки губ дрогнули. Почти улыбка? Или оскал? Иммунитет. Слово ударило.
Он вызвал такси. Помог залезть. "Держи ногу выше." – Ушел. Не оглянулся.
В такси молчала. Несса написала "не в курсе, что произошло, но мне сказали тебя встретить)". Глядела в окно. Боль. Пустота. Усталость. И слово "иммунитет", горевшее в мозгу. Адрес Нессы сказала на автомате. Единственный свет в темноте.
Машина остановилась у знакомого дома. Теплый свет в окнах. Водитель обернулся: "У вас стоит оплата наличными в конце поездки. С вас 864 рублей."
Ступор. Карманы пусты. Кошелек... дома? Не помню. Паника. "Я... я..." – голос предательски дрогнул. Беспомощность. Идея фикс – прийти сюда – рассыпалась у порога из-за каких-то наличных.
"Я заплачу!" – звонкий голос. Несса. Выскочила из подъезда, как всегда не вовремя и вовремя. Сунула купюру водителю. "Все в порядке, Мел? Что случилось? О боже, твоя нога!"
Я молча вылезла, опираясь на дверцу. Стыд снова накрыл с головой. Несса тут как тут. Видит мою жалкость. Оплачивает мой проезд. Как ребенка.
"Заходи, заходи скорее!" – Несса уже обнимала за плечи, ведя к подъезду. Ее прикосновение обжигало. Я напряглась, но не оттолкнула. Силы не было. Устала. Просто хотела упасть.
В ее комнате было тепло. Ярко. Пахло печеньем и ее духами. Она усадила меня на кровать, суетилась: "Дай я посмотрю! Кто тебе бинтовал? Это Пейтон?! О господи, ты плачешь? Не плачь, пожалуйста!"
Я не плакала. Слезы кончились. Сидела, как истукан. Глядя на забинтованную ногу. На руки Нессы, которые так и норовили прикоснуться. На ее лицо, полное искреннего ужаса и заботы.
"Дай его номер," – сказала я вдруг, голос хриплый, ровный.
Несса замерла. "Чей? Пэйтона? Зачем? Он тебя обидел? Я ему..."
"Дай. Номер." – повторила я, не глядя на нее.
Несса, недоуменно хмыкнув, достала телефон, продиктовала цифры. Я набрала сообщение в своем телефоне, пальцы дрожали лишь слегка:
Какое к черту оплата наличными? Ты, козел, специально такси без карты вызвал? Чтоб я перед Нессой позорилась? Медбрат хренов. Завтра костыли приносишь. И сдачу с тысячи.
Отправила. Бросила телефон на кровать. Глупость. Но злость, привычная и жгучая, была хоть каким-то чувством.
"Мел?" – Несса осторожно присела рядом. Ее рука легла на мою спину. Я вся напряглась. "Что случилось? Поговори со мной. Пожалуйста."
Тепло ее руки. Искренность в голосе. Этот дурацкий запах печенья. И все внутри... взорвалось. Не слезы. Не рыдания. Что-то темное, липкое, ядовитое вырвалось наружу. Слова об отце, который "старается". О том, как воротит от всего. От еды. От себя. О падении. О боли. О пустоте. О том, как устала. Устала бояться. Устала держаться. Устала быть сильной. Просто... устала.
Я говорила, не глядя на Нессу, глядя куда-то в стену, сквозь нее. Голос срывался, слова путались. А она сидела рядом, ее рука все так же лежала на моей спине – тяжело, неловко, но не убиралась. И слушала. Молча. И в ее глазах не было осуждения. Только этот ужас. И жалость. От которой было еще больнее. И еще... теплее? Нет. Просто... она была здесь. И позволяла мне быть разбитой. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Пусть стены рухнут. Я больше не держу.