part 20
Последние капли горячей воды с шипением ударили по плитке, словно крошечные пули, отскакивая от кафеля и растворяясь в сером мраке слива. Я выключил душ. Резкая тишина после рева воды оглушила, сменившись нарастающим гулом в ушах. Спортзал за тонкой стенкой окончательно затих. Только эхо далеких криков, слившихся в неразборчивый гул, да скрип убираемого инвентаря. Тишина после боя, после адреналинового шторма. Я вытерся грубо, почти сдирая кожу жестким полотенцем, впитавшим запах пота. Натянул широкие спортивные штаны и чистую, как будто только что накрахмаленную, хлопковую футболку. Влажный холодок сразу впился в разгоряченную кожу, заставляя мурашки пробежать по спине. Бодрило. Очищало. Смывало не только грязь, но и остатки злости, выплеснутой на поле, в зале.
Звук. Вышел из душевой в узкий, подслеповато освещенный подсобный коридор. Пустота. Гул вентиляции напоминал дыхание спящего зверя. И... стон? Приглушенный, сдавленный. Как будто кто-то пытается сдержаться, загнать боль обратно внутрь, но не может. Звук шел не из душевых, не из зала. Шел на него, насторожившись. Идущий из приоткрытой двери кладовки с инвентарем – темной щели в стене, пахнущей резиной, пылью и старостью.
Заглянул. Глазам потребовалась секунда, чтобы привыкнуть к полумраку.
Она.
Мелисса. Сидела на холодном бетонном полу, прислонившись к стене из гипсокартона, которая, казалось, вот-вот прогнется даже под ее весом. Голова запрокинута, свет из коридора падал на бледное, как мел, лицо. Глаза закрыты, губы плотно сжаты в тонкую белую ниточку. Лицо – маска боли, натянутой и хрупкой. Одна рука, костлявая и бледная, сжимала лодыжку над рваным, грязным кедом. Сжимала так, что ногти впивались в ткань носка. Вторая рука вцепилась в скейт, валявшийся рядом, словно в якорь. Вид у доски был жалкий – глубокие царапины по деке, отколотый край, колесо висело как-то криво. Видимо, не просто упала – врезалась во что-то с размаху. По-дурацки. По-её.
"Дай посмотреть." – Слова вырвались сами, прежде чем мозг успел прокрутить варианты или включить привычный фильтр колкости. Не приказ. Не просьба. Констатация факта, как констатируют погоду. Голос звучал ниже обычного, без привычной колючей, насмешливой обертки. Голос после игры. Усталый. Ровный.
Она вздрогнула, как от удара током. Глаза распахнулись – огромные, голубые озера, теперь полные дикой, животной паники и немой мольбы оставить ее в покое. – "Отвали, Мурмаер!" – выдохнула она, голос сорванный, хриплый, лишенный силы. – "Не твое собачье дело!" – Она инстинктивно дернула ногу к себе, пытаясь спрятать ее под себя, защищая. Яркая вспышка боли мелькнула на ее лице, исказив черты. –"Я пришла за аптечкой. Ты можешь идти куда шёл."
Я не ушел. Не отвлекся на ее крик. Не усмехнулся. Просто смотрел. Упорно. Молча. Словно ждал, пока эта волна паники схлынет, пока защитная стена из шипов хоть немного опустится. Она замерла, дыхание частое, поверхностное, как у загнанного зверька. Потом, скрепя сердце, словно сдавая последнюю крепость врагу, медленно, с видимым усилием разжала пальцы на лодыжке. Отпустила руку. Разрешила. Не мне. Себе. Принять неизбежное.
Присел на корточки перед ней, опускаясь на ее уровень. Аккуратно, только кончиками пальцев, ощупал лодыжку через тонкую, мокрую от пота или слез ткань носка. Кожа под пальцами была обжигающе горячей. Отек только начинал наливаться, но уже чувствовался под кожей – упругий, болезненный шарик. Она зашипела сквозь зубы, но не отдернулась. Тело напряглось, как струна. Руки мои знали это – растяжения, ушибы, вывихи. Спорт. Уличные драки. Жизнь.
"Растяжение," – констатировал я, отводя руку. – "Не критично. Кость цела. Но ходить будет больно." – Говорил факты. Без сочувствия. Оно было бы фальшью.
Встал. Без лишних слов, без утешительных шуточек. Просто повернулся и исчез в освещенном коридоре. Знаю, где тренер прячет аптечку – за съемной пластиковой панелью у своего кабинета, рядом с запасными ключами от раздевалок. Взял эластичный бинт в синей упаковке и пару пластиковых фиксаторов-липучек. Вернулся. Она сидела в той же позе, не шевелясь, уставившись в грязную стену кладовки, словно пыталась прожечь ее взглядом. Напряжение висело между нами плотным, незримым покрывалом, пропитанным болью, стыдом и взаимным недоверием.
Сел рядом, на корточки, чувствуя, как холод бетона проникает сквозь тонкую ткань штанов. Развернул бинт, оторвав край защитной пленки с характерным шуршанием. Молча, сосредоточенно, начал бинтовать ее лодыжку. Снизу вверх, от стопы к голени. Туго, чтобы зафиксировать, но не пережимая сосуды. Знакомая механика движений. Она стиснула зубы так, что выступили острые желваки на скулах. Смотрела куда-то в сторону, в пыльный угол, где валялись старые мячи. Дышала неглубоко, прерывисто, как будто каждое дыхание причиняло боль.
"Нашел себе новое хобби, Мурмаер?" – ее голос прозвучал сквозь стиснутые зубы, как напильник по ржавому металлу. – "Раньше шпионил за всеми подряд, теперь ноги калекам бинтуешь? Идешь в медбратья после школы?" Колкость. Защита. Попытка ранить первым, отогнать. Стандартный маневр.
"Медбратьям платят," – ответил я, не поднимая головы, затягивая очередной виток бинта, чувствуя под пальцами горячий отек. – "Ты платить будешь? Или опять пустыми банками из-под своего гранатового энергетика?" Щелкнул фиксатором, закрепив конец бинта. Проверил плотность двумя пальцами – достаточно туго, но пульс прощупывается. "Готово. Пробуй встать." – Поднялся, отряхнул колени, протянул руку. Не помощь. Испытание. Проверка на упрямство. Я знал ответ.
Она проигнорировала руку, как я и ожидал. Уперлась ладонью в шершавую стену, попыталась подняться, опираясь только на здоровую ногу. Рывок. Отчаяние. И тут же – вскрик. Резкий, животный, от которого по спине пробежали мурашки. "Черт!.." Она схватилась за забинтованную лодыжку, лицо исказилось гримасой чистой, нефильтрованной муки. "Видишь?!" – выплюнула она, задыхаясь от боли и злости, от унижения. – "Никакой благодарности! Даром старался, птичница!" – Она опять ухватилась за стену, белая как мел, дрожа всем телом, как осиновый лист. Провал. Полный провал. Как и всегда.
"Дура упрямая!" – вырвалось у меня, прежде чем я успел сдержаться. Злость, внезапная и горячая, толкнула вперед. Я шагнул, схватил ее под локоть – крепко, железно, не давая никакого шанса упасть. Ее тело под черным худи было легким, костлявым, почти невесомым. "Кому ты доказываешь? Что? Что можешь упасть красиво? Уже упала! Теперь замолчи и прими помощь, пока я не передумал и не бросил тебя гнить тут со сломанной ногой!" – Почти потащил ее к выходу из кладовки, поддерживая под локоть, не обращая внимания на ее слабые, больше рефлекторные попытки вырваться – вялые толчки свободной рукой. Она хромала, опираясь на меня всем весом, каждый шаг отдавался тихим стоном. Таблетки, что ли, или просто адская боль.
"Красиво... Хах." – ее голос прозвучал тихо, но яд капал с каждого слова, как кислота. Она косилась на мою руку, сжимающую ее локоть, словно место ожога. – "Ты же знаешь, я ничего красиво не умею. Только падать. И резаться. И пугать добрых людей своим видом." – Пауза. Ее взгляд, скользнув по моему лицу, задержался где-то на уровне подбородка. "Тебе не страшно? Мало ли заразы? Черной немочи?" – Спросила. Надеясь услышать «да»? Чтобы подтвердить свою гадость, свою отравленность?
Мы вышли в основной, ярко освещенный коридор. Я остановился. Резко развернул ее к себе, заставив поднять голову, смотреть в глаза. Ее взгляд – чистый, ледяной вызов. Моя злость – единственный понятный щит. "Страшно смотреть, как ты сама себя добиваешь," – сказал я четко, врезая каждое слово, как гвозди. – "А заразы..." – мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз – на ее руки, торчащие из рукавов, я знал, что там скрывается, на свежую, тугую повязку на лодыжке, потом обратно в ее голубые, полные вызова и ожидания подвоха глаза. – "...я уже переболел. Теперь иммунитет." Уголки моих губ сами дрогнули – натянуто, неловко. Почти улыбка? Или оскал? Иммунитет. Слово повисло между нами, странное и тяжелое.
Она замерла на секунду. Словно оглушенная. Как будто это слово ударило ее сильнее, чем падение со скейта. Потом я снова повел ее вперед, к выходу на улицу. Она опиралась на меня сильнее, почти висла. Боль и истощение брали свое.
У главных стеклянных дверей холодный вечерний воздух ударил в лицо, смывая запах спортзала. Я остановился. "Такси вызовешь?" – спросил я, глядя на пустую, залитую желтым светом фонарей улицу, а не на нее. – "Или будешь ждать со мной, пока Несса с ее вечным опозданием на полжизни появится?" Риторический вопрос. Ответ был очевиден.
Она молчала. Я почувствовал, как она чуть повернула голову, глядя на свою забинтованную ногу, на нелепый синий бинт. Потом ее взгляд медленно, с усилием поднялся на меня. В глазах – не паника, не злость. Пустота? Усталость? Что-то другое.
"Костыли бы пригодились," – сказала она. Голос был тихим, ровным, почти безэмоциональным. Но в нем, сквозь всю горечь и боль, пробилась едва уловимая, сухая как осенний лист ирония. Почти шутка. Крошечная трещина в ее ледяном панцире. Сказала и словно сама удивилась.
Я фыркнул. Звук вырвался неожиданно, почти... естественно. – "Мечтай, ангел. Завтра принесу. Будешь еще смешнее топать." – Достал телефон из кармана треников, нашел приложение. Вызвал такси. Стоял рядом в гробовом молчании, пока желтая машина не подъехала, разрезая вечернюю мглу. Открыл заднюю дверь, помог ей залезть – она не сопротивлялась, подчиняясь инерции. Хлопнул ладонью по крыше – сигнал водителю. "Держи ногу выше." – Развернулся и ушел, не оглядываясь, широкими, размашистыми шагами, будто убегая.
По спине, между лопатками, я чувствовал ее взгляд. Через запыленное стекло такси. Не пустой. Не злой. Растерянный. Досадливый. И... что-то еще. Что-то теплое и колючее одновременно, что пробилось сквозь трещину вместе с этими дурацкими словами про костыли. Что-то, что не вязалось с привычной картиной мира. Иммунитет. Слово жгло под ребрами, как глупая татуировка. Глупость. Полный абсурд. Но я шел, и это слово горело где-то внутри, как упрямое, нелепое пламя, которое не хотело гаснуть. "Завтра принесу..." – Черт. Что за бред несу.