Шея
Как-то раз я пришла к ней в гости (тогда прошел месяц с нашего знакомства, а я начала все чаще замечать себя у её дома), и застала смерть за очень странной картиной. Она нехотя открыла мне огромную, старую дверь коммуналки, покрашенную в вишневую (уже местами облупленную) краску, буркнула неясное "проходи" и повела за собой внутрь зелёного коридора-гусеницы. Я шла следом, загипнотизированная плавным движением её бёдер в затасканном нижнем белье - словно волны двигали все её существо. Мы дошли до скромной комнаты со старым камином в углу.
Смерть не хотела разговаривать. Она достала сигарету из припрятанной пачки, уселась посреди скрипящей кровати (спиной ко мне), зажгла её и свернулась в позу эмбриона. Я нетерпеливо облизывала взглядом всю обстановку вокруг, но почему-то замечала лишь одни посеревшие, местами с подтеками обои в черную полоску, так походившие на клетку. Клетку для прекрасной птицы.
До этого я видела смерть радостной, но сейчас что-то поменялось.
- Что с тобой? - тихо прошептала я, отчего-то краснея. Словно решила завести разговор о чем-то столь интимном и запретном.
Ответ пришел не сразу. Кажется, что сами мои слова доходили до неё долго, а дойдя, отражались, оставаясь лишь неясным гулом в груди.
Смерть перевернулась. Отбросила сигарету на изношенный паркет, прямо мне под ноги. Шмыгнула носом. Запустила (дрожащие, я не сразу это поняла) руки себе под ребра и тихонечко всхлипнула.
Пальцы, руки, ноги, коленки. Живот, красная линия, ребра, нирвана. Ключицы, шея, губы. Взгляд.
- Я боюсь. Представляешь? Бо-юсь, - она засмеялась. Точнее, попыталась. Сквозь слезы получалось не особо.
- Чего? - я подошла, неуклюже села на краешек такой же замызганной, как и мирок вокруг, кровати, и протянула руку к её руке.
Не решалась дотронуться.
Ответа на мой вопрос опять не последовало.
Смерть ещё раз всхлипнула, растерла размазавшуюся тушь (забыла поделиться, она всегда рисовала выразительные стрелки) и вернула руки к ребрам.
Я убрала пальцы, так и не дотянувшись до этого совершенства.
Смерть тем временем посмотрела на меня и придвинулась ближе.
- Иди ко мне.
Я послушно легла, не смея дышать. Смерть, кажется, улыбнулась.
- Иди ко мне под ребра.
Смерть потянула мои безвольные руки, вмиг ставшие веревками, и обвила себя ими. Притянула ближе, упершись всем худым телом в меня, и положила мои руки себе на груди.
Мир вокруг пустовал, он погрузился в тишину. Темнота не хотела оставаться одна за окном в доме-колодце и с пронизывающим зимним ветром ворвалась сквозь старые деревянные рамы.
Я приникла к ней ближе, прямо так, в дурацкой зимней одежде, и задышала в худое плечо, закрыв глаза.
- Во мне осталось так мало тепла, - она перебирала мои пальцы своими, в попытке найти какой-то несуществующий ответ на волнующий лишь её вопрос. - Скоро весна. Совсем скоро.
Я не хотела выбираться. Как слепой детёныш животного, прильнувшего к теплу и безопасности, я крепко сжала её, уткнувшись носом в холодную, озябшую кожу. Мы были знакомы так мало, и все это - все вокруг пьянило, казалось странным, таким волнующим, неправильным, но вместе с этим бесценно дорогим и важным. Впервые за много лет важным. Истинным.
Но смерть не желала оставаться долго в таком настоящем. Она потянулась за телефоном, отцепив моё, казалось, оцепеневшее тело, от себя.
- Ты, это, прости меня, так, наплыв чувств. - произнесла она обыденным тоном, как будто ничего и не было.
Далее все шло по накатанному, дурному сценарию. Я извинялась, пятилась, закрывала глаза и бормотала что-то о несносной кошке, которой у меня даже нет, но которую какого-то черта никак нельзя оставить одну. Смерть отмахивалась, вяло уговаривала меня остаться, одной частью себя уже растворившись в сером питерском утре и песне Земфиры, которую она включила несколькими минутами ранее.
Я вышла из дома, скомканная и выплюнутая наружу, бежала к выходу из колодца, боясь обернуться, боясь увидеть смерть в окне. Хотя даже спиной, чёртовой спиной чувствовала её взгляд на себе.
Отчего-то щемило в груди, словно это не я держала руки у неё под рёбрами, а она у меня, словно внутри меня что-то сожгли и забыли выбросить угли, словно...
Сломалась.
Смерть была гораздо живей.
Я поняла это так чётко, что мысль, возившаяся в мозгу, резко затихла.
Я завидовала ей.
Завидовала смерти.