Ключицы
солнце будет садиться и будет стучать в висках –
пусть в твоей голове тихой пристанью будет место,
где в своих безнадежно тонких худых руках
я храню для тебя
невозможно большое
сердце.
© алиот каф
Пальцы, руки, ноги, коленки. Живот, красная линия, ребра, нирвана. Ключицы, шея, губы. Взгляд.
Смерть любила громко петь, выскакивать из баров в хлам пьяной, нестись по огромному городу и не стесняться будить его, кричать, визжать, смеяться. Смерть любила цветастые платья-сарафаны, прямо как у бабушек летом, любила смотреть на небо, когда оно впервые становится, по её словам, "весенним", любила плакать под земфиру и нервы.
Смерть была такой прекрасной, словами не передать.
Эдакая миниатюрная принцесса.
У смерти были длинные-длинные, красивые-красивые смоляные волосы, до самого пояса, чуть волнистые и блестящие на солнце. На животе, посередине, у смерти была татуировка - красная тонкая линия, разрезающая её пополам. Прямо под грудью (она мне как-то показала, когда мы курили красные мальборо и смерть вновь ждала "весеннее" небо, которое я никогда не могла распознать) у неё красовалась маленькая жёлтая татуировка нирваны с смайликом посередине.Иногда я сравнивала всю ее саму с изящной тонкой линией, которая так легко и беззаботно перерезала чужие жизни, смеясь и улыбаясь.
Смерть говорила, что у неё нет сердца.
А я всегда завидовала тому, каким огромным и прекрасным оно у неё было.
Думаю, что если бы ее сердце когда-нибудь выставили в одном из многочисленных питерских музеев (даже пресловутой Кунсткамере), то оно стояло бы в отдельном зале под двумя стеклянными колпаками и никогда бы не тускнело. Перед входом в этот зал всем бы выдавали специальные очки, чтобы люди не ослепли.
Смерть жила в блочном доме неподалёку у эстакады - доме, похожем на сотни других, сложенного из серого кирпича. Одного из десятков, сотен тысяч.
Сейчас, (вспоминаю это с исключительной нежностью), ей бы исполнилось двадцать два.
У смерти были прекрасные зелёные глаза с золотыми крапинками, которые были похожи на маленькие кусочки золота. Хотя сильнее всего всегда светилась её улыбка - сотней бриллиантов она могла зажечь что-то тёплое и бьющееся под рёбрами даже у самого хмурого лица. Даже если под ребрами этими все давно иссохло и потрескалось.
Смерть просила называть её только так.
И вместе с тем я никогда не понимала, откуда в ней столько жизни.