Под кожей асфальта

Учебники, разложенные по кровати, отчаянно пытались привлечь мое внимание. Я уперлась лбом в колени, пытаясь заставить мозг вникнуть в перипетии российской истории XIX века, но мысли упрямо ползли, как улитки, по стеклу моего окна. Точнее, по тому, что было за ним.

Прошла неделя.
Семь дней.
Сто шестьдесят восемь часов.

А я все еще слышала тот смех. Смех Насти, цепкий и самоуверенный, и низкий, отзывающийся гдето в груди, голос Артема в ответ. Видела, как его рука лежала у нее на талии в кинотеатре ТРЦ – небрежно, по-хозяйски. Как будто так и надо.

Я с силой ткнула карандашом в конспект. Идиотка. Кого волнует, куда он кладет свои цепкие, длиннопалые лапы? Пусть обвешивается ими, как новогодняя елка, хоть всю свою группу переберет. Меня это не касается.

Телефон на одеяле завибрировал, замигал экран. Наш общий чат «Три мушкетёрши и д’Артаньян (но он в отъезде)» взрывался сообщениями. Эльдар, видимо, отбыл по делам, оставив нас в традиционном трио.

Аля: [фото с пятью разными палетками теней] Девочки, срочный вопросик жизненной важности. «Пыльная роза» или «Холодный мерцающий тауп» на Новый год? И не говорите, что рано, бронировать визажиста нужно уже вчера!

Соня: Тауп. Определенно. С розой ты будешь похожа на испуганного кролика после заплыва в хлорке. А с таупом – на холодную и неприступную богиню, которую все боятся, но все хотят.

Аля: Лестно. Но я скорее хочу «все хотят», чем «все боятся». Олес, ты как, молчишь?

Я вздохнула и потянулась к телефону.

Я: Я как раз думаю, в каком цвете будет смотреться испуганный кролик, если его облить историей России. У меня тут восстание декабристов, а у вас уже Новый год. Я отстаю от жизни.

Соня: Ты не от жизни отстаешь, ты от нас. Вылезай из своей скорлупы. Кстати, о Новом годе. Папа сказал, можно у нас на даче. Бассейн, камин, сауна. Можно пригласить… ну, народ.

Под «народом» мы всегда понимали одно и то же: нашу троицу плюс Эльдара, Даню, Саню и… их вечного прихвостня. Даже думать о нем не хотелось, но мысль, назойливая и противная, тут же вползла в голову: «А он приедет с Настей?».

Аля: О, это гениально! Барсова дача – это же легенда. Там же тот самый бильярдный стол, на котором…
Соня:Аля, заткнись. Не надо тут.
Аля:…на котором ничего не было. Чисто играли в бильярд. Кстати, Олес, ты тогда так классно Артема обыграла, помнишь? Он потом неделю ходил мрачнее тучи.

Помнила. Еще как помнила. Ему было лет пятнадцать, он уже воображал себя королем бильярда, а я, после трех тайных уроков у дяди Лёхи, обыграла его в пух и прах. Он не кричал, не спорил. Просто поставил кий на место, посмотрел на меня таким взглядом – смесь ярости, недоумения и чего-то еще, чего я тогда не поняла, – и сказал: «Счастливчик». А потом весь вечер пил колу у окна и смотрел на снег.

Я встряхнула головой, прогоняя воспоминание.

Я: Если это попытка меня развеселить – так себе. На бильярд я больше не играю. И на вечеринки к Барсовым – тем более.
Соня:Олесь… Не будь такой. Это же будет у нас. Я хозяйка. Я решаю, кого пускать, а кого – нет.

Я знала, что она имела в виду. И сердце почему-то слабо и глупо дрогнуло от этой немой солидарности.

Я: Подумаю. Мне надо дособирать этот конспект, а то завтра Суворова съест живьем.
Аля:Удачи! Выбираю тауп. Решено!

Я отложила телефон. Сумерки за окном сгустились в густой синий цвет, почти черный. В доме напротив зажглись огни. На первом этаже – теплый желтый свет кухни, где, наверное, тетя Полина готовит ужин. На втором… на втором этаже вспыхнул холодный, резкий свет люстры.

И тут же погас, сменившись призрачным синим сиянием монитора или телевизора.

Мое сердце, предательское и не внемлющее доводам разума, замерло, а потом застучало где-то в горле. Я откинулась на подушки, сделав вид, что смотрю в учебник. Периферией зрения я видела его окно.

Он вошел в комнату. Высокий, чуть сутулящийся силуэт, отбрасывающий длинную тень на стену. Скинул что-то – куртку, может быть – на кресло. Провел рукой по волосам. Замер посреди комнаты, глядя в свой телефон.

А потом, будто почувствовав мой взгляд сквозь два оконных проема и двадцать метров темного воздуха, медленно повернул голову.

Мы не виделись с того дня в ТРЦ. Избегали случайных встреч у подъездов, на улице. Наши миры, и так-то соприкасавшиеся только точками семейных ужинов и общей истории, окончательно разъехались.

Но вот это пространство между окнами – оно оставалось. Нейтральная полоса. Ничья земля.

Он стоял и смотрел. Не ухмылялся, не строил рожи, не показывал пальцем. Просто смотрел. Свет от монитора выхватывал резкие скулы, линию подбородка. Я не видела его глаз, но чувствовала тяжесть этого взгляда на себе. Как физическое давление.

Я должна была отвернуться. Сделать вид, что не заметила. Уткнуться в учебник. Но я замерла, как кролик перед удавом. Рука сама собой потянулась и поправила прядь волос, выбившуюся из хвоста.

Он что-то сказал. Не вслух, конечно. Либо прошептал сам себе, либо это была просто игра света и тени на его лице. Но губы дрогнули.

Потом он резко развернулся, подошел к окну и одним движением дернул штору.

Синее сияние исчезло. Окно превратилось в черный, непроницаемый прямоугольник.

Я выдохнула воздух, которого, оказывается, не вдыхала. Комната вдруг стала очень тихой и очень пустой. Даже чат в телефоне затих.

Я посмотрела на свой конспект. На белые поля, где вместо дат сражений и имен реформаторов мое предательское подсознание вывело одно-единственное, корявое, нарисованное с нажимом слово.

«Барсов».

Я скомкала листок и швырнула его в угол. Проклятье. Проклятье это все, его шторы, его Настя, его молчаливые взгляды и этот вечный, изматывающий холодок в животе, который появлялся только из-за него. От ненависти, конечно. Только от ненависти.

За окном, из черного прямоугольника его окна, до меня донесся приглушенный, но отчетливый звук. Удар кулаком обо что-то твердое. Стол, возможно. Или стена.

Мы были каждый в своей клетке. Но, черт побери, мы по-прежнему отлично слышали, как бьется друг о друга наши решетки.

Утро встретило меня серым, промозглым небом и упрямой головной болью, поселившейся в висках после вчерашнего ночного марафона с учебниками. Спасибо, декабристы. Спасибо, бессонница. Спасибо, черный прямоугольник окна напротив, не дававший покоя даже сквозь сон.

Мама, застукав меня за завтраком с лицом человека, видевшего апокалипсис, мягко намекнула, что молока дома не осталось, а кофе без него — то ещё удовольствие. Что ж, хоть какая-то цель. Я натянула первый попавшийся под руку объёмный свитер, втиснула волосы в шапку, сунула ноги в угги и побрела к круглосуточному магазину в соседнем доме.

Воздух был холодным и влажным, пахло грядущим дождём и тоской. Я уже почти дошла до стеклянных дверей, как мой взгляд упал на маленький комочек у мусорных контейнеров, на бетонной лестнице, ведущей в подвал.

Щенок. Совсем крошечный, может, месяц или два отроду. Сидел, поджав под себя лапки, весь съёжившийся, и смотрел на мир огромными, испуганными глазами неопределённого, но явно породистого цвета — что-то между янтарём и молочным шоколадом. Шерстка, пушистая и светлая, местами была испачкана в пыли. Рядом валялся скомканный пакет из-под сока.

— Ты голодный, наверное, — прошептала я себе под нос. Сердце ёкнуло с непривычной нежностью. Я осторожно, почти на цыпочках, подошла ближе и присела на корточки. Он отпрянул, но не зарычал, только тихо вздрогнул.

— Всё хорошо, малыш, — протянула я руку, давая обнюхать. Он ткнулся холодным мокрым носом в мои пальцы, а потом, будто решив, что опасности нет, позволил себя погладить по голове. Ушки у него были мягкие, как бархат, — Сиди тут, я сейчас.

Я забежала в магазин, забыв даже про молоко. Прямо к стеллажу с кормами для животных. И упёрлась взглядом в спину, которая была мне слишком хорошо знакома. Высокая, широкая в плечах, в чёрной куртке, которую он, кажется, не снимал со времён первого курса.

Артём стоял, изучая этикетки на банках с влажным кормом, с сосредоточенным видом хирурга, выбирающего скальпель.

Вот блин, — мелькнуло в голове. Везде. Он везде.

Я собралась с духом и шагнула к соседнему стеллажу с сухим кормом, стараясь делать вид, что его не замечаю. Тщетно.

— У тебя же вроде бы не было животных, — раздался его голос рядом. Низкий, утренний, слегка хрипловатый. Без привычной ехидцы, скорее констатирующий факт.

Я не повернулась, продолжая изучать пачки.

— Ты как бы тоже питомцами не блещешь, — Пауза. Мне вдруг дико захотелось его дёрнуть, всколыхнуть это ледяное спокойствие. Я обернулась и, глядя прямо на него, добавила со сладкой ядовитостью:

— А, ты себе ужин выбираешь? Педигри* очень даже приемлемо.

Его бровь поползла вверх.
—Пробовала?

— Пробовал Корсе Альбины, — парировала я, вспомнив огромного, но добрейшего кане-корсо нашей подруги, который обожал этот конкретный корм.

Артём хмыкнул.

— А, это чудовище.

— Так собаку ещё никто не оскорблял, — фыркнула я и, наконец, выбрав небольшую пачку для щенков, решительно направилась к кассе. Почувствовала его взгляд на своей спине. Горячий, как прикосновение.

Расплатившись, я выскочила на улицу. Сердце колотилось. Щенок всё так же сидел на ступеньке, но теперь настороженно смотрел в мою сторону.

— Вот, держи, малыш, — пробормотала я, разорвав пачку и высыпав горку мелких гранул на чистый картонный лоскут от найденной рядом коробки. Он сначала недоверчиво потыкался носом, а потом набросился на еду с таким отчаянием, что у меня снова сжалось сердце.

Именно в этот момент за моей спиной с характерным шуршанием пакета открылась дверь магазина.

— А, ты уже кормишь мой ужин, — прозвучал голос Артёма.

Я замерла. Медленно, очень медленно обернулась. Он стоял, держа в одной руке пакет с продуктами, а в другой — банку того самого влажного корма. Лицо было невозмутимым, но в глазах — тот самый опасный, знакомый до дрожи огонёк.

— Чей ужин? — выдавила я, надеясь, что ослышалась.

— Мой. Ужин, — повторил он отчётливо, делая ударение на каждом слове.

В голове что-то щёлкнуло. Гнев, горячий и ясный, затопил всё остальное.

— Ты совсем офигел?! — вскрикнула я, вскакивая. Щенок испуганно отпрыгнул от корма. — Живодёр хренов!

— Это кличка психованная, — заметил он, и уголок его губ дрогнул.

— Сейчас ты станешь чьим-то ужином! А его я забираю себе! — заявила я, наступая на него. Эффекта ноль — он был на полторы головы выше.

— Э нет, — он покачал головой. — Этого щенка я первый увидел, пока ехал до дома. Полчаса назад. Он сидел у контейнеров.

— Вот и езжай дальше! А щенка я забираю! — В порыве я резко наклонилась и, осторожно, но решительно, подхватила испуганного малыша на руки. Он был легким, теплым комочком, который тут же прижался к моему свитеру, тихонько поскуливая.

Я прижала его к груди, чувствуя, как мелкая дрожь проходит по его тельцу. Подняла голову и встретилась взглядом с Артёмом. Он смотрел уже не на меня, а на щенка у меня на руках. И выражение на его лице изменилось. Насмешка куда-то испарилась, сменившись чем-то сложным, почти… мягким? Нет, не может быть.

— Он дрожит, — просто констатировал Артём.

— От холода и от страха. Спасибо тебе за последнее, — бросила я и, развернувшись, пошла прочь, к своему дому. Не побежала — пошла. Гордо, не оборачиваясь. Чувствуя, как два луча — один испуганный и преданный из глубины моих рук, и другой, тяжелый и неотрывный, со спины — прожигают меня насквозь.

Мой, — упрямо стучало у меня в голове, пока я прижимала к себе маленькое, бьющееся сердце. Он теперь мой. И точка.

Я втиснулась в прихожую, пытаясь одной ногой стащить угг, не выпуская из рук драгоценный, дрожащий сверток. Щенок, почувствовав тепло и свет, перестал скулить и только прижался крепче.

Первым меня увидел папа. Он выходил из гостиной с пустой кружкой в руке, направляясь на кухню, и замер на пороге, как вкопанный. Его взгляд скользнул с моего взъерошенного вида на шапку, съехавшую набок, и наконец остановился на том, что я прижимала к груди.

— Олесь? — произнес он, ставя кружку на тумбочку. Голос был спокойным, но в нем читался целый веер вопросов: «Что это?», «Откуда?» и главный — «Надолго ли?».

— Привет, пап, — выдохнула я, наконец освободив одну ногу. Вторая угга упрямо не хотела слезать. Я поскакала на одной ноге, балансируя со щенком. — Я… это…

Щенок, как бы помогая мне, высунул мордочку из-под полы моего свитера и жалобно пискнул.

Папины брови медленно поползли вверх. Он перекрестил руки на груди — его фирменная поза «я слушаю, дочка, но ты испытываешь моё терпение».

— Я его нашла. У магазина. Он замерзал и голодал, — выпалила я одним духом, наконец скинув вторую уггу. — Смотри, какой маленький. Его, наверное, выбросили.

Папа молча подошёл ближе. Он не был фанатом животных после печального опыта с моим хомяком в пятом классе, которого я, по его мнению, «залюбила до смерти» чрезмерным вниманием. Но он никогда не был и жестоким. Он внимательно, почти по-докторски, посмотрел на щенка. Тот в ответ лизнул воздух в его сторону.

— Он породистый, — констатировал папа. — Дорогой. Кто-то мог потерять.

— Сидел у мусорных контейнеров, пап. На картонке. Его не потеряли. Его выбросили, — голос мой задрожал от внезапно нахлынувшей жалости и злости на неведомых негодяев. Я прижала щенка щекой. Он пахнул пылью, осенней сыростью и теперь ещё — моим шампунем.

Папа вздохнул, и в его взгляде появилась знакомая усталость — усталость отца, который знает, что его мягкосердечная дочка опять влипла в историю и что сопротивляться бесполезно. Он протянул руку и осторожно, одним пальцем, погладил щенка между ушей.

— Грязный. И наверняка с блохами. И голодный, — перечислил он факты.

— Я его покормила! Купила специальный корм! И… и вымоем! Сейчас же! — загорячилась я, чувствуя слабый проблеск надежды.

— Мытьё — это к маме. И к её белым полотенцам, — папа покачал головой, но углы его губ дрогнули. Он сдавался. Я это видела. — Ладно. Разворачивай своё приобретение. Но помни: ответственность полностью на тебе. Выгул, кормление, прививки, ветеринар. И никаких слёз, если он погрызёт что-то дорогое. Договорились?

— Договорились! Спасибо, пап! — я едва не подпрыгнула от радости, забыв на секунду и про Артёма, и про вчерашнюю тоску. В этот момент с верхнего этажа, услышав голоса, спустилась мама.

— Костя, что там у вас… О БОЖЕ! — её рука приложенная ко рту. — Олеся, что это?

— Мама, познакомься! Это… это наш новый друг! — провозгласила я, сияя, и протянула ей щенка, как самое дорогое сокровище.

Мама, в отличие от папы, не стала скрывать умиления.

— Ах ты бедный малыш! Совсем крошка! Откуда?.. Нет, не надо, я всё поняла. В ванную. Немедленно. И ни шагу дальше коридора, пока он не будет вымыт и осмотрен. Костя, принеси, пожалуйста, старое банное полотенце из кладовки. И, Олеся, предупреждаю — если там блохи…

Но она говорила это уже смягчённым тоном, гладя щенка по загривку. Он, почуяв всеобщее внимание и отсутствие угрозы, набрался смелости и лизнул ей палец.

В этот момент, пока мы стояли в тесном кругу в прихожей, я мельком взглянула в окно, выходящее на улицу. Напротив, у подъезда своего дома, стоял Артём. Он уже не держал пакет, руки были в карманах куртки. Он просто смотрел на наше освещённое крыльцо, на нашу дверь. Его лицо было в тени, и я не могла разобрать выражения.

Но мне почему-то показалось, что он не злится. Скорее… наблюдает.

Я резко отвела взгляд и прижала щенка к себе крепче. Пусть стоит. Пусть смотрит. Это моё спасение. Мой маленький, дрожащий комочек тепла. И Артёму Барсову в этом деле нет и не будет никакого дела.

— Пошли, малыш, — прошептала я щенку, поворачиваясь спиной к окну. — Познакомим тебя с ванной. И придумаем тебе имя.

Имя… Мысли о бильярде, о насмешках, о Насте и чёрных шторах отступили, сменившись новой, живой и такой хрупкой заботой. Всё остальное подождёт.

Я сидела, скрестив ноги, на своей кровати, закутавшись в уютный плед. Вся комната пахла теперь свежестью, детским шампунем с ромашкой и чем-то неуловимо новым, живым.

На моей подушке, свернувшись в тугой, идеальный бублик, спал он. Малыш. Уже не грязный комочек несчастья, а белое, пушистое облачко с розовым животиком и аккуратными лапками, которые он поджал под себя. Его бока ровно и глубоко вздымались во сне, крошечный чёрный носик подрагивал, будто ему снилась погоня за сказочной котлетой. Я не могла оторвать от него глаз. Какая-то первобытная, щемящая нежность распирала грудь. Я осторожно, кончиком пальца, провела между его ушками. Он вздохнул глубже, но не проснулся.

На одеяле рядом мирно мигал экран телефона. Наш чат бушевал.

Аля: [ссылка на сайт с именами для собак] Так, смотрите! Для мальчиков благородных пород: Арчи, Оскар, Лукас, Генри…

Соня: Генри? Ты хочешь, чтобы он выходил на прогулку в монокле? Он же малыш! Пушок! Зефирка! Боня!

Аля: Боня — это для пуделя. У нашего явно что-то серьёзнее в предках. Посмотри на костяшки лап. Он вырастет большим. Нужно имя с потенциалом.

Соня: «С потенциалом». Ты как на собеседовании. Олесь, ты вообще здесь? Как он? ФОТО ПРОСИМ. НЕМЕДЛЕННО.

Я улыбнулась и осторожно, стараясь не потревожить сон, сделала пару снимков. Пушистый бок, трогательные уши, забавная поза. Отправила.

Соня: О БОЖЕ МОЙ ОН ПРЕЛЕСТЬ. Я УМИРАЮ. Я ХОЧУ ЕГО ОБНЯТЬ.

Аля: Да, это точно не болонка. Лапы… Интересно, что за порода? Сфоткай морду получше.

Соня: Неважно! Он ангел. И как Артём? Рычал? Рассказывай!

Тут Соня, видимо, не смогла сдержать злорадства.

Соня: Кстати, мой дорогой братец только что зашёл домой. Вид был, скажем так, крайне сосредоточенный. Не довольный, как правильно выразилась Аля, а именно сосредоточенный. Словно решал в ухе уравнение с тысячей неизвестных. Пробормотал что-то вроде «не вышло» под нос, хлопнул дверью своей берлоги и включил там какую-то мрачную музыку. Басовито так. Стены дрожат. Я звучу как сплетница, но это факт. Что ты с ним такого сделала?

Я закатила глаза. Сделала? Я просто забрала то, что по праву нашла. Но чувство странного, нездорового удовлетворения всё же кольнуло где-то внутри. Значит, он не остался равнодушным. Значит, это его задело. Хорошо.

Я: Я ничего ему не делала. Мы просто одновременно нашли щенка. Он считал его своим «ужином». В прямом смысле так и сказал. Живодёр.

Аля: Ой, да ладно тебе, он же просто троллил. Артём так общается. Особенно с тобой.

Соня: Согласна. Если бы он действительно хотел его забрать, ты бы с ним не спорила. Он бы просто… забрал. Он же Барсов. Значит, щенок тебе был нужнее. Или он решил, что тебе он нужнее. О, это уже интересная теория!

Я: Прекрати строить теории, Сонь. Никакого «интересного» тут нет. Он хотел поиздеваться, а я его опередила. Всё.

Аля: Вернёмся к имени! Я голосую за «Лукино». Солидно, но можно сократить до Луки.

Соня: Скучно! Давайте что-то из нашей вселенной. Ну, знаете… Как у родителей. История.

Аля: Типа «Задира»? Или «Искра»? Или… «Барсёнок»? Ой.

В чате повисла неловкая пауза. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Барсёнок. Идиотское, невозможное, провокационное имя.

Я: Вы с ума сошли? Никаких «Барсят»! Выбросьте эту идею из головы. Навсегда.

Соня: Ладно, ладно, успокойся. Тогда… а что, если «Судьба»? Ну, потому что ты его нашла в такой день?

Аля: Судьба — для девочки. Хотя… Судьбин? Нет, звучит как лекарство от геморроя.

Я отвлеклась от телефона и посмотрела на спящее создание. Он во сне перевернулся на другой бок, вытянул заднюю лапку и доверительно зевнул, показая крошечный розовый язычок. В этом не было ни грамма «потенциала» или «солидности». Была только чистая, беззащитная радость от того, что он теперь в тепле и в безопасности.

Имя пришло само. Тихо и просто.

Я: Знаете что? Я, кажется, придумала.

Вернее, не придумала, а просто поняла.

Аля:???
Соня:Говори!
Я:Счастливчик. Его зовут Счастливчик.

В чате снова наступила тишина, но на этот раз — тёплая, понимающая.

Соня: Олесь… Это идеально.
Аля: Да. Это оно. Привет, Счастливчик.

Я убрала телефон, легла на бок, лицом к щенку — к Счастливчику. Он почуял моё движение, приоткрыл один глаз, мутный от сна, и тыкнулся влажным носом мне в щёку, прежде чем снова свернуться калачиком.

— Счастливчик, — прошептала я ему в пушистую макушку. — Мы оба сейчас немножко Счастливчики.

И глядя, как его бока ровно поднимаются и опускаются, я впервые за долгое время почувствовала не тревожную пустоту, а спокойное, тёплое наполнение. Всё остальное — его чёрные шторы, его мрачная музыка за стеной, его взгляды — отступило куда-то далеко, за пределы этого маленького, уютного мира, который устроился у меня на подушке. Лежа рядом со Счастливчиком, я слушала его тихое посапывание. Это был самый умиротворяющий звук на свете. Он перевешивал даже приглушённые басы, которые время от времени доносились сквозь стену и два десятка метров пустоты из окна напротив.

Я закрыла глаза, погружаясь в это новое, странное чувство — лёгкую тяжесть ответственности и огромное облегчение. Как будто я нашла не его, а какую-то недостающую часть самой себя. Беспокойную, нуждающуюся в защите, но такую родную.

Внезапно Счастливчик вздрогнул всем телом, заурчал во сне и перевернулся на спину, раскинув лапки. Я не сдержала улыбки. Моя рука сама потянулась погладить его пушистый животик. Он задергал во сне лапкой, словно бежал куда-то.

Именно в этот момент на телефон пришло новое сообщение. Не из общего чата. Личное.

Сердце почему-то ёкнуло, предчувствуя недоброе. Я потянулась к устройству.

Незнакомый номер. Текст был кратким, как удар:

«Корм „Педигри“ для щенков — говно. Бери „Акану“ или „Грандорф“. И запишись к вету, Шубину в клинике на Ленина, он лучший. Спроси на ресепшене для Барсова».

Дыхание перехватило. Я перечитала сообщение три раза. Каждая буква жгла экран. Это был он. Должно быть, он выспросил мой номер у Сони под каким-нибудь благовидным предлогом. Или у Эльдара. Или просто знал его всегда, как знал всё, что касалось нашего круга.

Ярость, горячая и мгновенная, ударила в виски. Какое он имел право? Какое ему дело до моего щенка, до моего выбора корма? Это была не забота. Это было очередное вторжение. Попытка контролировать, указывать, ставить на своём.

Мои пальцы затряслись, когда я начала печатать ответ.

«Во-первых, откуда у тебя мой номер? Во-вторых, не твоё дело. В-третьих, „Педигри“ ела Корса Альбины, и он жив-здоров. А в-четвёртых, к какому вету идти, я решу сама. Отстань».

Я отправила сообщение и швырнула телефон на одеяло, как раскалённый уголь. Он мягко приземлился рядом со Счастливчиком, не потревожив его сна.

Через минуту телефон завибрировал.

«Спросил у Эльдара. Повод — срочно. Дело не в Альбиной туше, дело в щенке. У него слабый желудок видно. „Педигри“ слишком жирный. Шубин — не просьба, а информация. Делай что хочешь».

Я снова схватила телефон. «Спросил у Эльдара. Повод — срочно.» Срочно? Что за спешка? И это «видно»… Он что, успел рассмотреть щенка за те две минуты у магазина? Или…

Я посмотрела на Счастливчика. Он всё так же безмятежно спал. Животик ровно дышал. Всё было хорошо. Просто Артём опять строил из себя всезнайку и пытался мной покомандовать.

«Он прекрасно себя чувствует. И перестань строить из себя собачьего гуру. Я справлюсь».

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Как знаешь».

И всё. Больше ничего. Две холодные, отрезающие слова.

Я застыла, сжимая телефон в руке до побеления костяшек. Эта беседа, эти его внезапные «заботливые» указания выбили всю ту тихую радость, что поселилась у меня в груди. Они вернули всё на круги своя: это напряжение, эту вечную войну, где каждый жест, каждое слово — либо выпад, либо защита.

Счастливчик во сне перевернулся обратно на животик и вздохнул. Я опустила руку, снова коснулась его мягкой шерсти. Тепло живого существа немного успокоило пульсацию в висках.

— Всё хорошо, Счастливчик, — прошептала я ему. — Никто не будет нам указывать. Мы сами справимся.

Но где-то в самом глубоком, спрятанном уголке сознания, предательская мысль всё же прошелестела: а что, если он прав насчёт корма? Что, если Шубин и вправду лучший?..

Я грустно фыркнула, закрыла глаза и прижалась лбом к краю подушки, стараясь думать только о ровном дыхании маленького существа рядом. О его безмятежном сне. О том, что он теперь здесь, с нами. С мной.

А на столе у кровати, на экране телефона, так и горели два последних сообщения, будто немые свидетели того, что какое бы расстояние мы ни старались создать, какие бы стены ни возводили, тонкие, невидимые нити между нами по-прежнему натягивались, стоило жизни коснуться чего-то действительно важного.