Под кожей асфальта

Дверь в мою комнату захлопнулась с таким глухим звуком, что, кажется, содрогнулся весь дом. Я прислонился к ней спиной, сжав веки. В ушах стоял звон – не от хлопка, а от белого шума ярости и какого-то нелепого, детского чувства несправедливости, которое я ненавидел в себе больше всего.

Не вышло.

Слово отдавалось в голове глухим эхом. О чём, чёрт возьми, речь? О щенке? Смешно. Мне не нужна была эта пушистая обуза. Я увидел его, когда подъезжал к дому – жалкое, дрожащее существо у мусорных баков. И, да, мелькнула мысль: если никто не заберёт – замёрзнет или умрёт под колёсами. Мимолётная, практическая мысль. Не более.

А потом вышла она.

В своём дурацком огромном свитере, из-под которого торчали тонкие ноги в уггах, с лицом, помятым бессонницей и учебой. И всё – весь мой холодный расчёт, вся эта мысленная бухгалтерия «забрать/не забрать» – полетела к чёрту. Потому что в её глазах, когда она увидела этого щенка, было то же самое, что я когда-то видел в глазах матери, подбирающей на улице котёнка. Не жалость. Не доброту. А необходимость. Неотвратимость. Как закон природы.

И вместо того чтобы просто подойти и сказать: «Валуева, кажется, у нас общая проблема», я открыл рот и выдал какую-то дебильнейшую, пошлую шутку про ужин. Потому что иначе пришлось бы говорить нормально. Смотреть на неё не как на вечного противника, а как на человека, который в данный момент испытывает то же самое, что и ты. А это было… страшно.

Я оттолкнулся от двери, с силой проведя руками по лицу, словно пытаясь стереть с него её выражение – эту смесь негодования, праведного гнева и победного блеска в синих глазах, когда она подняла щенка и прижала к себе. Её щенка.

Музыка. Нужна музыка. Громкая, давящая, чтобы заглушить этот внутренний вой. Я тыркнул в колонку, и комната наполнилась тяжёлыми, мрачными басами. Но даже они не могли перекрыть картинку: как она уходила, не оборачиваясь, прижимая к себе то самое живое, тёплое, что должно было быть… Нет. Не должно.

«Барс, ты чего там буянишь?» – сквозь музыку донёсся голос Санька из общего чата с Димоном и Эльдаром.

Я проигнорировал. Вместо этого схватил телефон и нашёл в контактах номер Эльдара. Мозг работал с холодной, чёткой скоростью, отсекая все лишнее.

Я: Эльдар. Срочно. Скинь номер Олеси.
Эльдар:???
Эльдар:Чё случилось?
Я:Срочно, говорю. Не вопросы.
Эльдар:Ладно, держи. Только если ты её достанешь – я в этом не участвовал, я не видел, я не знаю.

Номер пришёл. Я сохранил его – оказывается, у меня его до сих пор не было. Странно. Казалось, я должен был знать всё, что её касается, просто по умолчанию. Как знал расписание её школы в прошлом году или какую музыку она слушает, когда думает, что её не слышно.

Я набрал сообщение. Коротко. По делу. Инструкция. Нельзя было допустить, чтобы она кормила эту малявку дешёвым жирным кормом. У щенка был вид… тот самый, «породистый несчастный» вид. Слабый желудок гарантирован. И ветеренары в городе – сплошь шарлатаны. Только Шубин, к которому мы всегда возили наших. Он знал, что делал.

Отправил. И сразу же почувствовал прилив нового раздражения. На себя. Зачем полез? Зачем объяснял? Пусть сама разбирается. Пусть потом плачет над больным животным – это будет её урок.

Телефон дрогнул. Её ответ. Ярый, колючий, полный ненависти и независимости. Именно такой, какого я и ожидал. И почему-то это не принесло облегчения, а только подлило масла в огонь. Я ответил резче, чем планировал. «Дело не в Альбиной туше, дело в щенке». Потом – про Шубина. И финальное – «Делай что хочешь».

Её последнее сообщение было похоже на захлопнутую дверь: «Я справлюсь».

Мои пальцы сами выстукали: «Как знаешь».

Всё. Точка. Конец связи. Я швырнул телефон на кровать и подошёл к окну.

В её комнате горел свет. Не яркий верхний, а тёплый, желтоватый свет настольной лампы или бра. Я видел контур её фигуры – она сидела на кровати, склонившись над чем-то. Над ним. Потом она легла. Свет погас, осталось только слабое свечение, возможно, от телефона.

Я стоял, сжав кулаки на холодном стекле. Во мне кипела какая-то беспричинная, абсурдная ярость. Не на неё. Не на щенка. А на эту всю ситуацию. На то, что мы снова вот так – по разные стороны стекла, по разные стороны баррикад, даже когда речь шла о каком-то беззащитном существе. На то, что любая попытка… не то чтобы помочь… проверить, убедиться… любая попытка приблизиться превращалась в обмен ударами.

На столе у меня лежала банка дорогого влажного корма для щенков с чувствительным пищеварением. Я купил её, ещё когда стоял в магазине, до того как она вошла. Просто на всякий случай.

Я взглянул на банку, потом – на тёмное окно напротив.

«Как знаешь», – повторил я про себя, звук терялся в тяжёлых гитарных риффах.

Но почему-то эта фраза звучала не как конец, а как самое начало очередного, ещё более безнадёжного и запутанного раунда. Раунда, из которого я уже не знал, как, да и не особо хотел, выходить победителем.

Флешбек

Ей было восемь. Мне – десять. И я искренне считал её самым раздражающим существом на планете, включая колючего тараканчика, которого я тогда коллекционировал в спичечном коробке.

Это был день рождения Сони. Ей исполнялось семь. В доме Барсовых – обычный предпраздничный хаос: запах торта, крики гостей-одноклассников, отец пытается надуть двадцать разноцветных шаров, а они с хлопком улетают под потолок.

А она, Олеся, стояла посреди этой кутерьмы, как маленькое, слишком аккуратное украшение. В белом платьице с рюшами, с двумя тугими, блестящими косичками, перевязанными голубыми ленточками. Она держала в руках подарок для Сони – аккуратно завёрнутую коробку – и смотрела на всё это веселье большими, круглыми глазами, в которых читалась смесь восторга и робости. Она тогда ещё не научилась прятать свои чувства за язвительностью.

И меня, как будто током ударило. Необъяснимое, сильное желание испортить эту картинку. Разрушить этот дурацкий, кукольный образ. Заставить эти глаза не смотреть так доверчиво, а сверкнуть на меня – обидой, злостью, чем угодно, только не этим спокойствием.

Я подошёл сзади, когда она тянулась, чтобы поставить подарок на стол с другими. Моя рука сама потянулась к одной из этих идеальных, тугих косичек.

«Ой!» – тоненький вскрик.

Я дёрнул. Не сильно, по-мальчишечьи. Просто чтобы она обернулась.

И она обернулась. Не сразу заплакала, как сделала бы любая другая девчонка. Сначала её глаза широко распахнулись, в них вспыхнуло недоумение, а потом – та самая, чистая, без примесей ярость. Она стала похожа на разъярённого котёнка.

«Артём!» – выдохнула она, и в этом звуке было столько презрения, сколько может вложить в своё имя восьмилетнее существо.

«Что, Валуева? Косичка мешала?» – я ухмыльнулся, отпуская волосы.

Она не стала отвечать. Она занесла свою маленькую, аккуратную ручку и со всей дури шлёпнула меня по плечу. Подарок упал на пол с глухим стуком.

«Ай! Ты что, дура?»

«Сам дурак! Ты – хулиган! Грубиян! Я всё тёте Полине расскажу!» – она насупилась, её щёки залились ярким румянцем.

Расскажет. Конечно, расскажет. И меня отчитают. Но в тот момент мне было плевать. Потому что она смотрела на меня. Только на меня. Вся её вселенная в тот момент сузилась до одного меня – её обидчика. И в этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия, которые я иногда видел у других детей. Было равноправие в ненависти. И это… заводило. Заставляло кровь бежать быстрее.

«Рассказывай, ябеда», – фыркнул я, но не отошёл.

Мы стояли друг напротив друга, два маленьких воинственных островка в море праздничного хаоса. Она тяжело дышала, я сжимал и разжимал кулаки, чувствуя странное удовлетворение.

Потом прибежала Соня, увидела упавший подарок, начала кричать. Пришли взрослые. Меня, конечно, отчитали. Заставили извиниться. Я пробормотал «извини» под нос, глядя куда-то мимо её уха.

Она не сказала «ничего». Она просто молча подняла свой подарок, отряхнула его и, гордо подняв подбородок, пошла прочь, к другим детям. Не обернувшись ни разу.

А я тогда, стоя под взглядами взрослых, впервые поймал себя на мысли, которая потом будет возвращаться снова и снова: с ней никогда не будет скучно. И эта мысль пугала и притягивала одновременно.

Я хотел, чтобы она смотрела на меня. Чтобы реагировала. Чтобы её спокойствие взрывалось, как эти воздушные шары под потолком. Даже если для этого придётся быть тем, кого она называет «хулиганом» и «грубияном».

Это было начало. Самое глупое, детское, нелепое начало нашей вечной войны. Тогда я ещё не знал, что некоторые войны ведутся не для победы, а просто для того, чтобы противник не переставал сражаться. Не переставал замечать.

Я стоял у окна, пока тёплый свет в её комнате не сменился ровным дыханием темноты. Музыка в колонке сама заглохла, перейдя на тихий, меланхоличный трек, который только подчеркнул пустоту вокруг.

Мысленно я всё ещё там, на том семилетии Сони. В запахе конфет и пластилина, в ощущении её тонких, шелковистых волос на моих пальцах и той мгновенной, ослепительной вспышки в её глазах. Тогда всё было просто. Была цель – досадить. И ясный, предсказуемый результат – её гнев.

Сейчас ничего не было ясно. Ни её реакция, ни мои собственные побуждения. Я полез за номером к Эльдару не затем, чтобы досадить. Я… беспокоился. О щенке. Да, чёрт возьми, о щенке. Потому что видел, как тот дрожал. И видел её лицо – не кукольно-аккуратное, как в восемь лет, а уставшее, острое, с тёмными кругами под глазами и такой хрупкой решимостью, когда она взяла его на руки.

И вместо того чтобы сказать что-то человеческое, я снова превратил всё в стычку. Потому что это – наш язык. Единственный, который мы знаем. Язык колкостей, уколов и немых войн через стекло.

Я отошёл от окна и упал в кресло, уставившись в потолок. На столе рядом лежала та самая банка корма. Глупо. По-детски глупо.

Телефон на кровати замигал – звонок от Дани. Я проигнорировал. Потом пришло сообщение от Санька: «Барсов, ты жив? По пиву?»

Я: Не сейчас.
Сань:Чё такое? Опять с Валуевой холодная война?
Я:Откуда ты знаешь?
Сань:Брось. У вас всегда холодная война. Просто иногда она переходит в фазу «ядерного взрыва». По голосу Сони понял, что сегодня как раз взрывная фаза. Она там чуть ли не в танце от злости была, когда ты зашёл.

Я усмехнулся беззвучно. Соня всегда была на её стороне. Моя сестра – предатель по крови.

Сань: Ладно, не грузи. Если что – мы тут.

Он отстал. Тишина снова сгустилась, теперь уже без музыки. Я взял банку с кормом, повертел в руках. Этикетка с умильным щенком казалась мне сейчас насмешкой.

Встал, подошёл к шкафу, достал с верхней полки старую картонную коробку. Пыльную. Туда я скидывал всякий хлам, который жалко выбросить. Среди старых грамот за спортивные достижения, битых наушников и коллекции странных камней, на самом дне лежал плоский, запылённый предмет.

Я вытащил его. Рамочка для фото, дешёвая пластиковая, купленная когда-то на школьной ярмарке. В ней было фото. Нам с Олесей лет одиннадцать-двенадцать, наверное. Мы на даче у Барсовых. Родители сняли нас во время какого-то квеста. Мы стоим спиной друг к другу, оба в грязных джинсах, я – с мячом под мышкой, она – с пойманной бабочкой в сачке. Оба смотрим в разные стороны, оба надуты, как индюки, после очередной ссоры. Но нас свели в один кадр, потому что «вы же друзья, что вы ссоритесь-то».

Мы не были друзьями. Ни тогда, ни сейчас. Но на этом фото, в этом глупом, вынужденном кадре, было что-то… цельное. Две части одного взрыва. Инь и янь вечной склоки.

Я поставил рамку на стол, рядом с банкой. Два артефакта разных эпох. Один – свидетельство того, что мы всегда были вот так. Другой – глупая попытка влезть в её жизнь сейчас, под предлогом заботы о чужом существе.

Может, Сань прав. Может, это и есть наша единственная возможная фаза. Взрывы, паузы, снова взрывы. Никаких нормальных разговоров. Никакого «спасибо за информацию о ветеринаре». Только «отстань» и «как знаешь».

Но, глядя на тёмное окно напротив, где она сейчас спала, а рядом, наверное, свернувшись калачиком, спал тот самый Счастливчик (какое дурацкое, идеальное для неё имя), я ловил себя на мысли, что даже эта война – лучше, чем ничего. Лучше, чем полное, равнодушное игнорирование.

Я потушил свет в комнате и снова подошёл к окну. В её окне теперь было темно и пусто. Но где-то там, за стеклом, было живое существо, которое она спасла. Которое теперь принадлежало ей. И почему-то от этой мысли стало немного… спокойнее. Неловко, раздражённо, но – спокойнее.

Я повернулся, пнул ногой ножку кресла, лёг на кровать и уставился в потолок.

«Как знаешь, Валуева, – пробормотал я в темноту. – Но если что с твоим Счастливчиком – я всё равно приду и буду прав. И ты будешь ненавидеть меня ещё сильнее. И это, чёрт побери, хоть как-то предсказуемо».

И в этой кривой, искажённой логике было единственное утешение, которое я мог себе позволить.

Утро впилось в виски тупой болью. Я почти не спал, прокручивая в голове вчерашний день кадр за кадром, как проклятую плёнку. Особенно тот момент, когда она сказала «Я справлюсь». Голос в голове звучал чётче, чем было на самом деле, и от этого ещё противнее.

Я наскоро выпил кофе, стоя у плиты, пока мама пыталась выяснить, почему я похож на зомби. Отбрехался учёбой. Стандартно. Высунулся на улицу – воздух был холодным, колючим, с привкусом опавших листьев и асфальта. То, что нужно, чтобы протрезветь.

Ключи от машины холодно брякнули в ладони. Я уже тянулся к ручке своей тёмной иномарки, как движение в периферийном зрении заставило замереть.

Дверь её дома открылась.

Сначала появилась она. Олеся. В простых джинсах, кроссовках и объёмном свитере, под которым, казалось, можно было спрятать ещё одного человека. Волосы были собраны в небрежный пучок, на носу – очки в тонкой оправе, которые она носила, когда не выспалась. Лицо было сосредоточенным, немного тревожным.

И на руках, прижатый к груди, белый, пушистый комок. Щенок. Вымытый, вычесанный, сияющий белизной на фоне её тёмной одежды. Он сидел смирно, уткнувшись мордой в сгиб её локтя, только огромные глаза, того самого янтарно-молочного оттенка, с любопытством обшаривали мир. Породистость теперь была очевидна – правильные пропорции, гордая посадка головы. Какая-то редкая помесь, дорогая. Идиоты, выбросившие его, даже не представляли, что потеряли.

За ней, неся в руках сумку-переноску и папку с бумагами, вышел дядя Костя. Он выглядел как обычно – деловой, собранный, но в его глазах читалась та же мягкая озабоченность, что и у дочери. Отец и дочь, объединённые общей миссией.

Они направились к своему семейному внедорожнику. Моё сердце почему-то ушло в пятки, а потом резко ударило где-то в горле. Я стоял, как истукан, у своей машины, не в силах отвернуться или сделать вид, что не заметил.

Дядя Костя первым меня увидел. Его лицо расплылось в короткой, доброжелательной улыбке. «О, Тёмыч, привет!»

Звук его голоса вернул меня в реальность. Я выпрямился, сделал шаг навстречу, стараясь, чтобы моё лицо не выглядело как маска недосыпа и внутреннего раздрая. — Здрасьте, дядь Кость.

Мой взгляд самопроизвольно скользнул к Олесе. Она замерла, сжав щенка чуть сильнее. Её глаза за стёклами очков метнули в мою сторону быстрый, колючий взгляд – смесь настороженности, вызова и чего-то ещё, что я не смог расшифровать. Потом она демонстративно отвернулась, прижимаясь щекой к пушистой голове Счастливчика, и стала усаживать его в переноску на заднем сиденье. Делала это она с такой нежностью и бережностью, что у меня в груди что-то болезненно сжалось.

— Вижу, у вас пополнение, – сказал я, кивнув в сторону машины. Голос прозвучал нормально, почти нейтрально. На удивление.

Дядя Костя усмехнулся, поставив сумку на землю.

— Да уж, нежданно-негаданно. Олеся вчера геройски спасла. Теперь вот едем на осмотр, всё по полной программе. — Он посмотрел на меня оценивающе. — А ты вроде в этих собачьих делах разбираешься, помнится, у вас всегда псы были.

— Да, были, – коротко ответил я, чувствуя, как Олеся за моей спиной буквально излучает волны неодобрения. Её молчание было громче любого крика. Она не хотела, чтобы я здесь был. Не хотела, чтобы её отец со мной разговаривал на эту тему.

— Может, посоветуешь чего? – дядя Костя был человеком прямым, проблему видел – решал, эксперт рядом – спрашивал.

Из груди машины донёсся её голос, резкий и чёткий:

— Пап, всё уже решено. Мы едем к Шубину.

Она произнесла это имя. Шубин. То самое, что я ей вчера скинул. Она приняла эту информацию. Воспользовалась ею. И сейчас бросала это мне в лицо, как доказательство того, что я был прав, но её самостоятельности это не отменяло.

Дядя Костя поднял брови, посмотрел на дочь, потом на меня. — А, к Шубину? Ну, это отлично. Значит, ты уже всё устроил, Тёмыч?

Я встретился взглядом с Олесей через стекло машины. Она смотрела прямо на меня, и в её взгляде был сложный коктейль: признательность за информацию (сквозь зубы), злость за моё вторжение и вызов – видишь, я всё могу сама.

— Я просто скинул контакты, дядя Костя. Всё остальное – Олеся, – сказал я ровно, глядя на неё. Прямо в её синие, за стеклом очков и окна машины, глаза.

Она первая отвела взгляд, захлопнула дверь и устроилась на пассажирском сиденье, уставившись в лобовое стекло.

— Ну, спасибо и на том, – дядя Костя хлопнул меня по плечу. – Растёшь надёжным парнем. Ладно, не задерживаем, у ветера по записи. Всего!

Он сел за руль, завёл двигатель. Через тонированное стекло я видел лишь смутный силуэт Олеси, склонившейся к переноске на заднем сиденье.

Машина тронулась и плавно вырулила со двора.

Я остался стоять на холодном асфальте, сжимая ключи так, что металл впивался в ладонь. В ушах гудело от противоречивых чувств. Она послушалась моего совета. Она поехала к Шубину. Казалось бы, маленькая победа. Но почему это ощущалось не как победа, а как очередная ничья в бесконечной партии, где правила я сам уже давно забыл?

И этот щенок… этот чистый, ухоженный Счастливчик на её руках… Он был теперь частью её мира. Мира, в который я вломился вчера со своим дурацким кормом и непрошеными советами. И, кажется, дверь захлопнулась не перед моим носом, а где-то внутри меня самого.

Я сел в машину, резко запустил двигатель. Но прежде чем тронуться с места, ещё раз взглянул на пустое теперь место под окнами её дома. Туда, где вчера дрожал маленький, грязный комок несчастья. Теперь там ничего не было.

Кроме щемящего, странного чувства, что что-то изменилось. Что-то необратимо. И я, как всегда, понятия не имел – к лучшему это или к худшему.

Рычание двигателя заглушило на секунду все мысли. Я вырулил со двора, но вместо того чтобы ехать в универ, машина сама, будто по накатанной, повернула в сторону клиники Шубина. Я даже не стал спорить с этим внутренним автопилотом. Просто нужно было убедиться. Убедиться, что она доехала. Что всё в порядке. Что этот Шубин, несмотря на все свои регалии, не наговорит ей какой-нибудь ерунды и не напугает.

Зачем? — яростно спросил я сам себя, сворачивая на знакомую улицу. Она же взрослая. Она сказала «справлюсь».

Но в голове стояла картинка: восьмилетняя девочка в белом платье, сжимающая кулачки от обиды, но не плачущая. Та девочка уже давно исчезла. Осталась эта — с острым взглядом и хрупкими плечами, на которых теперь лежала ответственность за чужую жизнь. И почему-то мысль о том, что она может справиться в одиночку, не приносила облегчения. Она вызывала раздражение. Жгучую, абсурдную необходимость быть причастным.

Я припарковался через дорогу от ветклиники, в тени разлапистого клёна. Ветер швырял под колёса жёлтые листья. Их машина уже стояла у входа. Через несколько минут дверь открылась, и они вышли.

Первым вышел дядя Костя, что-то говорил по телефону, деловым тоном. Потом — она. Олеся. Она несла щенка не в переноске, а снова на руках, но теперь он был завёрнут в мягкое, серое одеяльце, из которого торчала только пушистая голова. Выражение её лица было другим. Не тревожным, а... сосредоточенно-спокойным. Взрослым. Она что-то внимательно слушала, кивая, а рядом, провожая их до машины, шёл сам Шубин — седой, коренастый, в белом халате. Он что-то объяснял, показывая жестами.

Я не слышал слов, но видел, как Олеся внимательно смотрит на него, как потом осторожно поправляет одеяльце на щенке. Видел, как Шубин похлопал её по плечу — отеческим, ободряющим жестом. И на её лице промелькнула слабая, но настоящая улыбка. Улыбка облегчения.

В тот момент меня будто обожгло. Я сидел в своей машине, посторонний наблюдатель за сценой, в которой мне не было места. Она справилась. Получила помощь, совет, поддержку — но не от меня. От кого-то другого. И это было правильно. Это было нормально. Но внутри всё кричало от какого-то дикого, детского чувства несправедливости. Как будто я должен был быть тем, кто стоит рядом и объясняет, как давать таблетки или чем кормить. Как будто я заслужил право видеть эту её улыбку облегчения.

Она улыбалась щенку, что-то шепча ему, пока дядя Костя открывал дверь. Они уехали. Шубин скрылся в клинике.

Я остался сидеть в машине, мотор заглушен, в тишине, нарушаемой только шумом ветра за стеклом. Гнев испарился, оставив после себя странную, тягучую пустоту. Я добился своего — она поехала к лучшему врачу. Щенок, скорее всего, будет в порядке. Всё правильно. Всё логично.

Но почему же тогда всё внутри перевёрнуто и болит?

Мой телефон завибрировал. Сообщение от Эльдара.

Эльдар: Ну что, герой? Вет-контроль прошёл? Видел, как ты шпионил у клиники, кретин.
Я:Откуда?
Эльдар:Аля с Соней позвонили Олесе. Та сказала, что едет от Шубина. А Шубин — это твоя рекомендация. Сложи два плюс два. Ты как мальчик с девичьей косой в детсаду: дёрнешь, а потом цветочки под дверь подкладываешь. Только вместо цветов — контакты ветеринаров.

Я стиснул зубы. Эльдар всегда видел насквозь. И это бесило.

Я: Заткнись. Просто убедился, что она не поехала к какому-нибудь шарлатану.
Эльдар:Конечно, конечно. Ну, раз убедился — можешь ехать. Она, кстати, щенка Счастливчиком назвала.

Счастливчик. Имя ударило с новой силой. Да, он был счастливчиком. Ему повезло, что на него наткнулась именно она, со всей её упрямой, яростной добротой.

Я завёл машину и резко тронулся с места. Мне нужно было движение. Скорость. Чтобы ветер в окна сдул эту налипшую дурь.

Но даже когда я влился в поток машин, мысль не отпускала. Она не просто поехала к Шубину. Она приняла мою информацию. Использовала её. Не поблагодарила, не признала, просто молча взяла и воспользовалась. Как будто взяла оружие из рук врага и развернула его в свою сторону.

И в этом был её главный вызов. Не в криках и хлопаньи дверьми. А в этом тихом, практическом принятии. Она не отгородилась от меня полностью. Она позволила моему совету стать частью её истории спасения. И тем самым сделала меня... соучастником. Против моей воли. Против её воли, наверное, тоже.

Я резко прибавил газу, обгоняя грузовик. Чёрт возьми, Валуева. Даже когда ты не пытаешься, ты умудряешься всё усложнить.

И самое ужасное, что в этой неразберихе, в этой пустоте после гнева, пробивался какой-то крошечный, глупый росток. Росток чего-то вроде... гордости? За неё? За то, что она справилась. И досады, что справилась без меня.

Это была не игра в кошки-мышки. Это была игра в слепые шахматы, где мы оба двигали фигуры, не видя доски, и только иногда натыкались друг на друга в темноте.