Под кожей асфальта

Ветер за окном выл и швырял в стёкла горсти дождя, но в моей комнате было тихо и тепло, как в берлоге. Пахло новой резиновой игрушкой, свежим наполнителем для лежака и чем-то неуловимо сладковатым — видимо, этим самым «ароматом щенячества».

Счастливчик, уже не такой дрожащий и напуганный, сидел посреди комнаты, окружённый результатами нашего с папой рейда по зоомагазину. Он наклонил свою белую, пушистую голову и с глубокомысленным видом обнюхивал ярко-синий мячик на веревочке, будто пытаясь решить сложную философскую задачу: съесть его или нет.

«Оказалось, порода — Самоед», — прозвучал в голове спокойный, профессиональный голос Шубина. Он провел осмотр, взял анализы, потрёпывал Счастливчика за ухом и говорил со мной как со взрослой, ответственной хозяйкой. «Древняя порода, северная. Очень дружелюбные, умные, но упрямые. Им нужны умственные и физические нагрузки. И… много-много вычёсывания. Готовьтесь к белому пуху повсюду».

Я улыбнулась, вытряхивая из сумки мягкий лежак песочного цвета. Самоед. Не просто дворняжка с примесью, а породистый пёс с историей. Его выбросили. Как такое возможно? Моя рука сама потянулась погладить его по спине. Шерсть была невероятной — густая, пушистая, снежно-белая, как первый снег. Он блаженно зажмурился и потянулся навстречу ласке.

«Мама говорила, что если он породистый, нужно искать старых хозяев, — сказала я тогда папе в машине. — Может, он потерялся?»

Папа покачал головой, глядя на дорогу. «Шубин сказал — щенок здоров, но явно недокормлен последние дни. Чипированного клейма нет. Если бы потерялся — хозяева уже забили бы тревогу. Нет, Олесь. Его бросили. Теперь он твой. Твоя ответственность».

Моей. Моей ответственностью было это живое, доверчивое существо, которое уже через пару часов полностью освоилось и следовало за мной по пятам, как белое, пушистое облачко.

Я развернула упаковку с щётками и расчёсками — целый арсенал для ухода за этой роскошной шубой. Потом достала корм. Не «Педигри». «Акана», для щенков крупных пород с чувствительным пищеварением. Пачка была тяжёлой, серьёзной. Я поставила её на пол и поймала себя на мысли, что в голове пронеслось: «Корм „Педигри“ для щенков — говно. Бери „Акану“…»

Я нахмурилась, отгоняя навязчивый голос. Я выбрала «Акану» не потому, что он сказал. Потому что Шубин одобрил этот бренд. И потому что я сама, уже дома, прочитала отзывы. Всё. Его смс было просто… информационным шумом. Совпадением.

Счастливчик, наконец решив, что мячик — это друг, а не еда, радостно тявкнул и попытался наброситься на него, но поскользнулся на паркете и грациозно плюхнулся на пушистый зад. Я рассмеялась. Этот звук — мой собственный смех в комнате — прозвучал так непривычно, так по-новому.

Внезапно он насторожился, поднял голову и уставился на окно. Уши, которые ещё не совсем уверенно стояли, навострились. Я последовала за его взглядом.

Напротив, в своей комнате, стоял Артём. Он не включал свет, так что его фигура была тёмным силуэтом на фоне серого дождя за окном. Он просто стоял и смотрел. Не насмешливо, не зло. Просто… смотрел.

Счастливчик тихо заворчал, но не испуганно, а с любопытством.

Моё первое побуждение — захлопнуть шторы. Спрятаться. Отгородиться от этого наблюдения. Но что-то удержало. Может, та самая новая, взрослая ответственность, что поселилась у меня внутри. Может, усталость от вечной игры в прятки.

Я не стала захлопывать шторы. Я просто отвернулась, встала на колени перед Счастливчиком и протянула ему новую игрушку — пищащего плюшевого зайца.

— Вот, смотри, это твой заяц. А это — твой лежак. А это — твоя щётка, чтобы быть самым красивым.

Я говорила с ним тихим, успокаивающим голосом, полностью погрузившись в наш маленький мирок. Но кожей спины я чувствовала тот тёмный прямоугольник окна напротив. Чувствовала тяжесть того взгляда.

Пусть смотрит. Пусть видит, что у меня всё в порядке. Что я справляюсь. Что у меня теперь есть кто-то, кто смотрит на меня без тени насмешки или войны. Кто видит во мне не соперницу, а… всё.

Я обняла Счастливчика, прижалась лицом к его пушистой шее. Он пахнет домом, теплом и чем-то бесконечно хорошим.

— Всё будет хорошо, — прошептала я ему. — У нас всё получится. Без посторонней помощи.

И в этот момент, назло всем, включая собственное упрямство, в голове снова всплыло его дурацкое сообщение. И голос Шубина: «Молодец, что сразу на хороший корм перешла. Многие на дешёвом экономят, а потом лечат».

Я зажмурилась. Нет. Это была моя победа. Моё решение. Мой Счастливчик.

А тот, кто стоял за стеклом в двух десятках метров, пусть остаётся там. В своём мире. В мире, где помощь выглядит как приказ, а забота — как вторжение.

Счастливчик лизнул меня в щёку, переключив всё моё внимание на себя. И мир за окном, со всеми его сложностями и Артёмами, перестал иметь значение. По крайней мере, на этот дождливый, уютный вечер.

Тишина длилась ровно до тех пор, пока Счастливчик не открыл для себя волшебный мир двухуровневой географии моей комнаты.

Всё началось невинно. Он сжевал плюшевому зайцу ухо, потом, видимо, решил, что тот слишком пассивный собеседник, и переключился на пищащий мячик. Пищалка внутри издавала тонкий, пронзительный визг, который, кажется, сводил собачью душу с ума от восторга.

Сначала он просто гонял мячик по ковру на «гостиной» зоне у окна, радостно подпрыгивая и падая на пушистый зад. Но моя комната, хоть и большая, была разделена на две зоны: внизу — диван, стол, книжные полки, а на небольшом подиуме в две ступеньки — спальная зона с кроватью и гардеробом.

Именно эти две ступеньки стали для него Эверестом и спуском с него.

Визг-визг-визг! — мячик звонко пищал, скача со ступенек подиума вниз. За ним, как белая молния, несся Счастливчик, неуклюже перебирая лапами, но с поразительной скоростью.

Внизу он с торжествующим «тяв!» настигал игрушку, хватал её, тряс, как добычу, а потом… замирал. Поднимал голову. Смотрел наверх. На подиум. На мою кровать. И на меня, наблюдавшую за этим безумием со смесью умиления и начинающейся паники.

А потом разворачивался и мчался обратно. Вверх. Мячик в зубах. Визг-визг-визг при каждом прыжке на ступеньку. Он влетал на подиум, гордо бросал мячик к моим ногам, тяжело дышал, высунув маленький розовый язычок, и смотрел на меня сияющими глазами: «Видала?! Я — великий скалолаз!»

И прежде чем я успевала что-то сказать или погладить, он снова хватал мячик и — бултых! — вниз по ступенькам.

— Счастливчик, тише! Внизу же папа с фильмом! — попыталась я призвать его к порядку, спускаясь с подиума за ним.

Но он уже был в азарте. Обратно наверх. Пища. Топание маленьких лап. Ещё один круг. И ещё.

Я стояла между зонами, бессильно опустив руки. Умиление начало откровенно проигрывать панике. Особенно когда в дверь постучали, и папа высунул голову с выражением «у вас там землетрясение?».

— Извини, пап, он… он проводит кроссфит, — прошептала я виновато.

В этот момент Счастливчик, промчавшись мимо меня, как метеор, решил, что для полного счастья ему не хватает дополнительных снарядов. Он запрыгнул на диван, схватил забытую на нём мою мягкую повязку для волос и помчался с ней в зубах обратно на подиум, волоча теперь уже два «трофея». Это был уже цирк.

Я опустилась на нижнюю ступеньку подиума, закрыв лицо руками, но сквозь пальцы не могла не наблюдать. Он был счастлив. Безумно, безудержно, от всей своей собачьей души. И в этом безумии была такая заразительная, чистая энергия, что моя паника начала потихоньку таять, сменяясь смехом. Сначала тихим, а потом уже и не скрываемым.

— Ладно, ладно, чемпион, — сказала я, когда он в очередной раз вкатился ко мне на подиум, — давай договоримся. Ещё три круга, и перерыв. А то внизу думают, что у нас тренируется олимпийская сборная по собачьему биатлону.

Он ткнулся мне в колено мокрым носом, оставив на джинсах влажное пятно, и снова рванул вниз, заливисто пища уже обоими «трофеями».

Я подняла голову, откинув волосы со лба, и мой взгляд сам собой ускользнул в сторону большого окна. Оно выходило прямо на его окно.

И я увидела. Он стоял там. Артём. В свете своей комнаты теперь было видно его лицо. И он… улыбался. Не своей обычной едкой, кривой усмешкой. А самой настоящей, неприкрытой улыбкой. Он смотрел на этот наш домашний марафон по ступенькам, на белое пушистое существо, носящееся вверх-вниз, и смеялся. Тихо, про себя, но смеялся.

Наши взгляды встретились на секунду. Моя улыбка с лица не исчезла, но застыла, стала натянутой. Его улыбка тоже погасла, но не сменилась привычной насмешкой. В его глазах осталось что-то вроде… понимания? Или просто отголосок того же самого смеха?

Он первым отвел взгляд, сделал шаг назад и исчез из поля зрения, будто растворившись в глубине своей комнаты.

А Счастливчик в это время, совершив свой финальный, победный круг, запрыгнул ко мне на колени на ступеньке, свалившись всем весом, и принялся энергично вылизывать мне подбородок, требуя заслуженной награды.

Я обняла его, прижала к себе, чувствуя, как бешено стучит его маленькое сердце. Моё собственное билось неровно, сбитое с ритма не столько от собачьих забегов, сколько от этой неожиданной, украденной через окно картины. От его улыбки, которая не была оружием.

— Вот видишь, — прошептала я щенку в пушистое ухо, — даже Барсов-всезнайка, кажется, оценил твоё выступление. Но это наш секрет, ладно? Наше личное, собачье-хозяйское дело.

Счастливчик ответил довольным поскуливанием и уткнулся носом мне под мышку, сигнализируя, что карьера профессионального спортсмена-скалолаза окончена, и теперь настало время для сна.

А я сидела на ступеньке подиума, гладила его по спине и думала о том, что некоторые вещи — смех, усталость после игры, безудержная радость живого существа — оказываются сильнее всех войн. И, кажется, даже стекло между нашими окнами на секунду перестало быть барьером, а стало просто стеклом, через которое можно увидеть… человека.

Счастливчик, мирно жевавший свою резиновую косточку на ковре, снова взорвался лаем. На этот раз — не радостным тявканьем, а настоящим, серьёзным, пусть и тонким, заливистым «гав-гав-гав!». Он сорвался с места и, как пушечное ядро, вылетел из моей комнаты в коридор, а затем — топот по лестнице вниз.

Сердце у меня упало. Кто это? Почему он так взбеленился?

И тут с первого этажа донёсся голос. Мужской. Молодой. Знакомый до боли.
«Дядь Кость!»

Артём.

Вот кого он так «радостно» встречает. Пёс лаял на него с таким энтузиазмом, будто Артём был лично ответственным за все несчастья собачьего мира.

Я, не раздумывая, бросилась за щенком. Спускаясь по лестнице, я видела картину: в прихожей стоял Артём, в лёгкой спортивной куртке, руки в карманах. А вокруг его ног носился, петляя и заливаясь лаем, белый пушистый ураган по имени Счастливчик. Артём даже не пытался его отогнать. Он стоял, слегка склонив голову, и смотрел на собаку с каким-то… невозмутимым любопытством. Уголок его губ был поднят.

— Ну, привет, Счастливчик, — произнёс он спокойно, почти нейтрально.

В этот момент из гостиной вышел папа, отложив газету.
— О, Тёмыч! Что-то случилось?

— Да нет, — Артём оторвал взгляд от щенка, который, кажется, немного ошалел от отсутствия реакции и теперь с подозрением обнюхивал его кроссовки. — Отец до вас дозвониться не может. Спрашивает по поводу выходных. Какие-то планы по даче уточнить.

Щенок, воспользовавшись паузой, снова поднял голову и залаял, но уже менее уверенно.

— Счастливчик, ты щас с ног собьёшь! — не выдержала я, спускаясь на последнюю ступеньку. — Успокойся.

Артём бросил на меня быстрый взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде искорки.

— Уж лучше так, чем на тренировке, — сказал он, и я поняла, что он имеет в виду: лучше щенок, чем я сама в обычном режиме наших «стычек».

Папа рассмеялся.

— Да, на выходных всё в силе. Машины к десяти утра. Гриль, банька по расписанию. А вы, молодёжь… там уж сами разберётесь.

Я нахмурилась, глядя то на папу, то на Артёма.

— Я чего-то не знаю?

Папа посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— А мы же на дачу все едем. В субботу. Вместе с Барсовыми. Как обычно. Ты ж в курсе была.

Я не была в курсе. Точнее, была, но напрочь выбросила эту информацию из головы, потому что «обычная» поездка на дачу с Барсовыми в последнее время означала для меня только одно — несколько дней повышенной концентрации на том, чтобы не попадаться ему на глаза, или, наоборот, быть готовой к очередному словесному дуэлю. А теперь ещё и со Счастливчиком на руках… Вернее, на поводке.

И тут Артём, словно подслушав мои мысли, произнёс, снова глядя на щенка, который наконец-то устал лаять и сидел, высунув язык, изучая непрошеного гостя:

— И это чудо можно будет взять. Будет где побегать ему.

Он сказал это ровным, деловым тоном, как констатацию факта. Без ехидцы. Без подковырки. Просто… логично. На даче у Барсовых огромная огороженная территория, лес рядом. Для щенка — рай.

Но от этой его внезапной, практической «заботы» мне стало не по себе. И тепло, и колко одновременно. Как будто он снова влезал в моё пространство, в мои планы, в мою заботу о щенке. Пусть даже и предлагая очевидное благо.

Я посмотрела на Счастливчика. Он, кажется, уже простил Артёму вторжение в наш дом и теперь с интересом следил за тем, как тот разговаривает с папой.

— Да… наверное, можно, — неохотно выдавила я. — Если он в машине не будет нервничать.

— Привыкнет, — папа махнул рукой. — Ему только в радость.

Артём кивнул, его дело было сделано — передал информацию. Он ещё раз скользнул взглядом по Счастливчику, потом его глаза на секунду встретились с моими. В них не было ни насмешки, ни вызова. Была какая-то сложная, нечитаемая смесь. Возможно, та же самая, что бушевала сейчас во мне.

— Ладно, не буду мешать, — он сделал шаг к двери. — Передам отцу. Всем пока.

— Пока, Тёмыч! Спасибо! — крикнул ему вслед папа.

Дверь закрылась. Счастливчик, потеряв объект для наблюдения, вздохнул и плюхнулся на пол в прихожей.

Я стояла, слушая, как затихают шаги за дверью. Мыслей в голове был винегрет. Выходные. Дача. Барсовы. Он. И теперь ещё мой щенок, которого он уже назвал «чудом» и которому «будет где побегать». Как будто мы стали каким-то… общим проектом. Против моей воли. Против его воли, наверное, тоже.

— Ну что, дочка, — папа хлопнул меня по плечу, возвращаясь в гостиную, — готовься к вылазке. И своего ездового пса тоже.

Я вздохнула и присела рядом со Счастливчиком, обняв его за шею. Он лизнул меня в щёку.

— Слышал, авантюрист? Тебе предстоит большое путешествие. И знакомство с… ну, со всеми.

Он тявкнул в ответ, как будто говоря: «Не волнуйся, я со всеми разберусь». И в его простом собачьем взгляде было больше уверенности, чем у меня во всём моём сложном, перепутанном от мыслей об Артёме Барсове, сердце.

Воздух к вечеру стал другим. Не колючим и сухим, как днём, а прохладным, влажным, наполненным запахом мокрой земли и тлеющих где-то листьев. В нём уже чувствовалось дыхание приближающейся осени, настоящей, а не календарной.

Счастливчик на поводке шёл рядом, деловито обнюхивая каждый куст, каждый столб, каждый камешек. Его белая шерсть светилась в сгущающихся сумерках, как маленький маячок. Поводок был новым, ярко-синим, и я пока не могла привыкнуть к его натяжению в руке, к этой новой, живой связи между нами. Он не тянул изо всех сил, а скорее исследовал мир, периодически оглядываясь на меня, как бы проверяя: «Я всё делаю правильно? Ты ещё здесь?»

Я была здесь. И пыталась не думать. Не думать о предстоящих выходных, о даче, о неизбежности провести их в радиусе ста метров от него. Вместо этого я смотрела на своего щенка. На то, как его ушки смешно подрагивают, когда он улавливает новый звук, как он замирает, заслышав шум далёкой машины, а потом бесстрашно тявкает ей вслед, полный щенячьего задора.

Мы обошли наш двор, вышли на тихую аллейку, ведущую к небольшому скверу. Фонари ещё не зажглись, и мир был окрашен в глубокие синие и фиолетовые тона. Именно здесь я и увидела его.

Он шёл навстречу, тоже один. Без друзей. В наушниках, руки в карманах чёрной худи, капюшон накинут на голову. Он смотрел под ноги, погружённый в свои мысли или в музыку. Артём.

Моё сердце сделало что-то непонятное: то ли ёкнуло от неожиданности, то ли глупо обрадовалось. Я тут же подавила в себе эту реакцию, заставив лицо стать нейтральным.

Счастливчик заметил его первым. Он натянул поводок, встал в стойку и издал негромкое, но настойчивое «вуф!». Не лай, а скорее предупреждение: «Я тебя вижу. Будь осторожен».

Артём поднял голову. Наши взгляды встретились через двадцать метров пустого вечернего пространства. Он медленно вынул один наушник, не отрывая от меня глаз. Потом его взгляд опустился на Счастливчика, и что-то в его позе изменилось — стало менее закрытым.

Он приблизился, не ускоряя шаг. Я не стала сворачивать или делать вид, что не замечаю. Мы сошлись на аллее под голыми ветвями клёна.

— Выгул, — сказал он просто, кивнув на поводок. Его голос в тишине вечера звучал низко и немного хрипловато.

— Да, — ответила я, тоже коротко. — А ты… пробежка?

Я заметила спортивные штаны и кроссовки.

— Разминка, — поправил он и присел на корточки перед Счастливчиком, который теперь с интересом, но без страха обнюхивал его протянутую, но не навязчивую руку. — Что, патрулируешь?

Щенок, кажется, решил, что этот большой двуногий пахнет приемлемо (и, возможно, вспомнил его из дома), и ткнулся носом в его ладонь, требуя ласки. Артём не заставил себя ждать — провёл рукой по пушистой голове, почесал за ухом. Счастливчик завилял обрубком хвоста и издал довольное поскуливание.

Я стояла, держа поводок, и наблюдала за этой сценой. И снова, как и тогда в окно, меня пронзило это странное чувство. Не ревности. Нет. А чего-то вроде… признания. Признания того, что он, этот вечный раздражитель, может быть по-своему аккуратен и даже нежен. И что мой щенок, это живое существо, которое я считала только своим, вдруг становится точкой пересечения. Нейтральной территорией.

— Он к тебе уже привык, — заметила я, не в силах промолчать. — После утреннего лая я думала, не будет тебя на порог пускать.

Артём усмехнулся, не глядя на меня, продолжая чесать щенка.

— Он умный. Понял, что я не еда. Хотя смотрю, ты мой совет по корму не проигнорировала. Хорошо выглядит.

Я нахмурилась.

— Я не проигнорировала. Я приняла взвешенное решение на основе консультации специалиста.

Он наконец поднял на меня глаза. В полумраке они казались почти чёрными, но в них читалась всё та же ускользающая искорка.

— Специалиста Шубина. Которого я посоветовал.

Мы снова стояли на грани перепалки. Старый сценарий. Но в воздухе не висело привычного напряжения. Была скорее усталость. От этой игры. И, возможно, оттого, что вечер был слишком тихим и красивым для склок.

— Да, — тихо согласилась я, к собственному удивлению. — Которого ты посоветовал. Спасибо.

Это прозвучало неловко, вымученно, но искренне. Он замер, его рука на секунду остановилась на спине щенка. Он явно не ожидал благодарности. Потом кивнул, тоже как-то сдержанно.

— Не за что.

Он выпрямился. Счастливчик, потеряв источник ласк, жалобно тявкнул.

— На дачу берёшь его? — спросил Артём, отряхивая ладонь о штанину.

— Папа говорит, что можно. Думаю, да.

— Там за забором лес, — сказал он, глядя куда-то мимо меня, в сторону сквера. — Только смотри, не отпускай одного. Кабаны бывают. И лисы.

Это была не поучение. Это была информация. Та самая, практическая, которой мы раньше никогда не обменивались.

— Я буду смотреть, — сказала я.

Он снова кивнул. Помолчал. Казалось, ему тоже больше нечего сказать, но и уходить не хотелось. Или не моглось.

— Ладно, — наконец произнёс он, вставляя наушник обратно. — Не замерзайте.

— И ты, — автоматически ответила я.

Он развернулся и пошёл дальше по аллее, быстро растворившись в сгущающихся сумерках.

Я стояла на месте, пока звук его шагов не затих. Счастливчик потянул поводок, желая продолжить путь. Я послушалась и пошла, но мысли мои остались там, на аллее.

«Не замерзайте». «И ты».

Это был, пожалуй, самый мирный, почти человеческий разговор за всю историю нашего противостояния. И от этого было как-то… страшно. Потому что привычные правила больше не работали. А новых — не было.

Я наклонилась и подняла Счастливчика на руки, прижав к себе. Он был тёплым и реальным. А всё остальное — этот вечер, эта странная встреча, эти невысказанные слова — казалось хрупким и ненадёжным, как первый лёд на луже.

— Пошли домой, — прошептала я ему. — Нам обоим нужно время, чтобы всё это… переварить.

Комната была наполнена тёплым светом настольной лампы, запахом попкорна (Аля притащила огромный пакет) и лёгким ароматом яблочной жевательной резинки, которую вечно жует Соня. На ковре, в окружении подруг, растянулся во всю свою белоснежную длину Счастливчик, позволяя Альбине нежно чесать ему пузико.

— Он просто божественен, — вздохнула Аля, засовывая в рот горсть попкорна. — И имя идеальное. Прям светится от счастья.

— Он не светится, он линяет, — поправила Соня, сплёвывая жвачку в фантик. — Но да, красавец. Артём, кстати, вроде как одобрил. Видела, как он на него в окно пялился с дурацкой улыбкой.

Я сидела, обхватив колени, и смотрела, как ладони Альбины тонут в густой шерсти.

— Он не «одобрил». Он… прокомментировал.

— Прокомментировал, — передразнила меня Соня. — Он тебе номера лучших ветеринаров шлёт, твоего щенка «чудом» называет и предлагает на дачу взять. У него, по-твоему, что, все щенки в округе на попечении?

Я нахмурилась.

— Он просто… практичный. Увидел проблему — дал решение. Как компьютерная программа.

Аля фыркнула.

— Программа с разными глазами и кулачищами? Олесь, да он просто…

— Просто что? — перебила я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

— Просто наконец-то нашёл способ общаться с тобой не как с заклятым врагом, а как с человеком, — спокойно вставила Альбина, не отрываясь от щенка. — Через щенка. Это безопасно. И для него, и для тебя.

Тишина повисла в комнате, нарушаемая только довольным постаныванием Счастливчика. Соня и Аля переглянулись.

— Блин, Аль, — выдохнула Соня. — Ты как всегда ставишь диагноз с первого раза. И ведь правда.

— Я не хочу, чтобы он общался со мной «через щенка»! — выпалила я, и голос прозвучал резче, чем я хотела. — Счастливчик — мой. Только мой. И наша… наша война с Барсовым — это наше дело. Не нужно впутывать в это его.

Альбина наконец подняла на меня свои спокойные, умные глаза.

— Но он уже впутан, Олесь. С того момента, как ты подобрала его у магазина, а Артём стоял рядом. Он часть истории. Как бы тебе ни хотелось обратного.

Соня перекатилась на бок, подперев голову рукой.

— А что такого плохого? Ну, общается через собаку. Может, так ему проще. Ты же сама сказала, что он вёл себя… почти по-человечески на прогулке.

— Это и пугает! — призналась я, прижимая подбородок к коленям. — Когда он злой и язвительный — всё понятно. Я знаю, как реагировать. А когда он говорит «не замерзайте» и чешет за ухом мою собаку… я не знаю, что делать. Я не знаю, кто он в этот момент.

Аля присвистнула. «Девушка, ты описываешь классический симптом. Когда противный одноклассник вдруг становится симпатичным, и мир переворачивается с ног на голову».

— Он мне не симпатичен! — почти крикнула я, но даже мне моя собственная протестка показалась слабой.

— Ладно, ладно, не симпатичен, — успокоила Соня, но в её глазах танцевали чёртики. — Просто ты замечаешь, что у него, оказывается, очень длинные ресницы, когда он на щенка смотрит. И что голос у него не такой противный, когда он не орет. И что…

— Соня, заткнись! — я швырнула в неё декоративную подушку.

Она ловко поймала её со смехом. Счастливчик, встревоженный внезапным движением, сел и насторожился.

Я потянулась к нему, взяла на руки, ища утешения в его тёплом, устойчивом присутствии. Он лизнул меня под подбородок.

— Всё, что я знаю, — тихо сказала я, уткнувшись носом в его шерсть, — это что он запутывает всё ещё сильнее. И эти выходные на даче… я не знаю, чего ждать.

— Жди продолжения битвы, — философски заметила Аля. — Но, возможно, с новыми, более странными правилами.

— А можешь просто попробовать его не ненавидеть пару дней, — предложила Альбина. — Просто как человека, который тоже любит животных. Как соседа. Как старого знакомого.

Как старого знакомого. С которым у нас общая история, полная дёрганий за косички, обидных прозвищ, немых войн через окно и… и того самого фото, где мы стоим спиной к спине, но в одном кадре.

— Я попробую, — прошептала я, больше себе, чем им. — Но только ради Счастливчика. Чтобы ему было спокойно и хорошо.

Соня закатила глаза.

— Да, конечно. Ради собаки. Мы всё поняли.

Они пробыли ещё час, болтая уже о постороннем, о школе, о предстоящем концерте, о платьях на Новый год. Но их присутствие, их лёгкость и эта бессмысленная, тёплая болтовня сделали своё дело. Тревога отступила, сменившись усталой решимостью.

Проводив подруг и вернувшись в комнату, я застала Счастливчика спящим на своём лежаке. Он спал, свернувшись калачиком, нос запрятан под лапу.

Я подошла к окну. В доме напротив горел свет. Не в его комнате. На кухне, судя по расположению. Там, наверное, собиралась его семья. Тётя Полина, дядя Дима, Соня… и он.

Я положила ладонь на холодное стекло.

— Просто как человека, который тоже любит животных, — повторила я про себя слова Альбины. — Всего лишь как человека.

Но даже в этой простой формулировке таилась бездна. Потому что «просто человек» Артём Барсов был для меня самой сложной загадкой на свете. И предстоящие выходные грозили стать либо самым большим провалом, либо… началом чего-то, чего я боялась даже в мыслях обозначить.