Часть вторая | Тимми
Сегодняшней ночью среди окон и этого крохотного на фоне остальных зданий приюта можно было разглядеть тусклый свет.
— Неужели ты куда-то собрался? — заставил прорезавшийся сквозь темноту голос вздрогнуть мальчишку лет тринадцати, которого звали Тимми. Это был голос его соседа по комнате. Тимми, положив ногу на пыльный подоконник, потуже пытался завязать шнурки своих ботинок. Этот неожиданный вопрос заставил мальчика повернуться. Он разглядел знакомое лицо и шепотом ответил:
— Да. Почему ты спрашиваешь? Я часто по ночам ухожу гулять.
— Просто... Ну... Ты разве не слышал, о чем кричали глашатаи на улицах? — неуверенно вновь спросил он.
— Они кричали так громко, что даже на другом конце города слышно было бы. Ясен пень, слышал. — отворачиваясь и обратно принимаясь за шнурки, ответил Тимми.
— Но если выйти из своего дома, тебя повесят! Даже с ребятами на улице теперь не поиграешь... Так скучно!
— Да никто никого не повесит, вздор это все! — отмахнулся Тимми, дабы успокоить волнующегося приятеля. Он всегда верил Тимми, но их нельзя было назвать друзьями, отношения у ребят были исключительно соседскими, но по-своему теплыми. Особенно эта теплота ощущалась сегодня.
— Правда-правда? Значит, ты сможешь взять меня с собой? — этот вопрос вызвал у мальчика ступор на несколько секунд, он и не знал, что ответить, убирая ногу с подоконника.
— Нет, Оливер. Не могу. Я буду лазать по крышам, а это опасно. Ты еще маленький, вдруг сорвешься? — наконец ответил он, посмотрев прямо в его детское лицо и взяв подмышку банку молока, замотанную каким-то старым одеяльцем.
— А зачем тогда берешь с собой вот это? И вообще, мне уже десять лет, я не маленький! Я не боюсь ничего! — попытался он убедить Тимми, но тот ничего не ответил, открывая окно и собираясь в очередной раз спуститься по сделанной из прочного покрывала веревке.
— Я правда не могу тебя взять, Оливер. Прости. И пока. — прошептал он уже перед самым спуском, за долю секунды пропав из виду своего соседа. Тот сразу же подошел к окну и еще долго наблюдал за переходящим пустую улицу приятелем, так и не понимая, что же он взял с собой и куда так поздно направлялся.
А дорога его через темные переулки лежала к близлежащей старой городской набережной, где его ждали те, за которых тринадцатилетний мальчик волновался куда больше, чем за себя. Слишком часто его сердце терзало чувство вины, даже сейчас, когда ему пришлось обмануть маленького Оливера, у которого кроме Тимми и друзей-то больше не было. И не было ему известно, что, просидев до самого рассвета у окна, Оливер так никого и не дождется, с горькими слезами понимая, что не врали горланящие глашатаи тогда на улице. Да и к чему бы им врать? Странно, да ничего не меняет, ведь Оливер всегда верил Тимми, поверил и в этот раз. Улицы то и дело патрулировались городской полицией и королевскими гвардейцами в поисках нарушителей, а потому, мальчику приходилось постоянно прятаться и передвигаться почти бесшумно. Дабы снизить вероятность своего обнаружения, приходилось пробираться через тёмные бедняковые улицы, где на деревянных столбах можно было обнаружить вздернутого в петле прямо посреди дороги очередного бедолагу. Таблички, что висели на их замерзших телах гласили что-то вроде: "Я злостный изменник Господа и Короля, нарушивший режим безвременного домосбора". Тимми пробрирало от макушки до пальцев ног, еще ничего ужаснее не приходилось ему видеть, но он не останавливался. Во все времена проявление бесчеловечной жестокости являлось одним из любимых инструментов устрашения. Эффективно, но о чем же может идти речь, если подобные действия разрушают саму человеческую сущность? Или, может, жестокость — и есть одно из ярчайших ее проявлений?
Мальчик вёл себя осторожно, а его дух все никак не покидала тревога, прямо как год назад, когда до попадания в приют Тимми вынуждено пришлось стать карманником, чтобы хоть как-то пропитаться. Оставалась пара улиц, набережная была почти прямо перед ним. До рассвета было каких-то двадцать минут...