6 часть.
Сознание вернулось к Феликсу ужасной болью. Каждый вдох отдавался огненным спазмом в плече, где пуля разорвала плоть. Он застонал, непроизвольный звук, полный муки, и медленно открыл глаза. Мир плыл, расплывчатый и нереальный.
Потолок высокий, темный. А вокруг… стекло. Толстое, мутноватое. Стеклянный куб. Тот самый, что он видел.
Феликс лежал на спине на леденящем металлическом столе. Голый по пояс, в одних тонких трусах, которые не давали никакого тепла. Его запястья и лодыжки были скованы. Кожа на руках была стянута широкими кожаными ремнями с железными пряжками, впивающимися в плоть при малейшем движении. Ноги же были зажаты в холодные, тяжелые железные кандалы, прикованные цепями к столу.
Вокруг никого не было. Но где-то за стеклом, в темноте подземного зала, слышались приглушенные голоса, шаги. Они отошли, но ненадолго. Это был его шанс. Единственный и последний.
Боль в плече пылала, голова раскалывалась, но адреналин дал о себе знать. Феликс начал дергаться, не раздумывая. Его правая рука была ближе к краю пряжки. Он ухватился пальцами за жесткий край кожи, впивающийся в запястье, и с диким, сосредоточенным усилием начал тянуть. Кожа на его запястье сразу же загорелась — сначала тупой болью сдавливания, потом острой, режущей, когда жесткий край ремня начал сдирать кожу. Феликс сжал зубы. Он не кричал. Он шипел, выпуская воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как под ремнем появляется тепло и влага — его собственная кровь, сочащаяся из разодранной кожи.
Ремень, промокший от пота или, возможно, от чьей-то предыдущей крови, сдался внезапно. Пряжка со скрипом отстегнулась. Рука, онемевшая и покалывающая, высвободилась. Он чуть не закричал от облегчения, но вместо этого судорожно вдохнул и тут же перешел ко второй руке. Левая была пристегнута туже. Боль была невыносимой. Каждое движение отзывалось новой волной огня в раненом плече. Он рычал, почти плача от боли и ярости, снова и снова дергая, пока наконец и эта пряжка не поддалась с тихим, зловещим щелчком.
Обе руки были свободны. Запястья представляли собой кровавое месиво, но он почти не чувствовал этой боли на фоне общей агонии. Он приподнялся на локтях, его взгляд упал на ноги. И надежда, яркая и ярая, тут же разбилась вдребезги. Железные кандалы. Не кожа, не пряжки. Холодный, полированный металл, замкнутый на висячем замке. Их не сорвать, не разодрать. Его побег закончился, едва успев начаться.
И в этот миг Феликс услышал шаги. Несколько пар. Они возвращались. Голоса стали четче, доносились обрывки фраз:
«…препарат готов…», «…начальная стадия…»
Феликс замер. Бежать было некуда. Он был гол, ранен, прикован за ноги в центре прозрачной клетки.
Дверь в куб открылась. Первыми вошли трое «врачей» в белых хирургических халатах, их лица скрывали больничные маски, в которых было видно только их глаза. За ними, неспеша, уверенной походкой, вошел директор Кан. На его лице не было и тени гнева. Было лишь холодное, научное удовлетворение.
— Хорошая попытка, — произнес директор Кан,—Очень живой материал. Отличные инстинкты.
Феликс не ответил. Он лишь поднял голову, и его взгляд, полный немой, пылающей ненависти, встретился с глазами директора.
Кан подошел к столу так близко, что Феликс почувствовал запах его дорогого одеколона.
— Ты теперь мой личный опыт, Ли Феликс. Мой самый ценный актив. И моя игрушка. — Кан наклонился чуть ниже. — Ты сам загнал себя сюда. Своим любопытством. Своей глупой жалостью.
Феликс плюнул ему в лицо, не собираясь слушать этот бред.
Трое «врачей» застыли. Кан не моргнул. Он медленно, с аккуратностью, достал из кармана белоснежный носовой платок и вытер лицо. Потом он опустил платок и посмотрел на Феликса.
Потом Кан со всей силой ударил Феликса по лицу. Не кулаком, а ладонью. Феликс успел только пискнуть, и сразу инстинктивно схватился за щеку.
Но директор не остановился. Его рука обхватила горло Феликса и с силой вдавила его голову обратно в холодный металл стола. Пальцы впились в трахею, перекрывая воздух. Феликс затрепетал, его руки взметнулись, цепляясь за запястье директора, пытаясь оторвать эту хватку. Но это было бесполезно. Темные пятна поплыли перед глазами, легкие горели, требуя воздуха, которого не было. Он хрипел, его тело выгнулось в дугу, ноги в кандалах бешено дергались, цепляя цепи. Он видел лицо Кана над собой — спокойное, внимательное, с легкой улыбкой в уголках губ. Он наслаждался этим. Наслаждался медленным угасанием жизни в своих руках.
Сознание начало меркнуть. Звуки стали далекими, свет — тусклым. Это был конец. Феликс чувствовал это.
И вдруг мелодия звонка из кармана директора.
Хватка на его горле ослабла, а потом исчезла совсем. Феликс начал захлебываться, давиться, его тело сотрясалось в мучительный, разрывающий кашель. Он жадно, с хрипом втягивал воздух в горящие легкие, слезы боли и унижения текли по вискам.
Директор Кан, отойдя на шаг, вытащил телефон. Он выслушал что-то, его лицо стало напряжённым.
— Понял. Сейчас.
Кан отложил трубку и тяжело вздохнул, но не от усталости, а от раздражения. Его взгляд снова упал на Феликса, который, кашляя, пытался приподняться на локтях.
— Повезло тебе, Ли Феликс, — проговорил Кан, —Я бы с удовольствием продолжил. Но, увы, дела. Оставим тебя на потом. У нас еще много времени.
Кан развернулся и вышел из куба, не оглядываясь. За ним молча последовали двое врачей. Дверь закрылась, и директор Кан с двумя его приспешниками ушли к картине, чтобы выйти из их логова.
Феликс лежал, всхлипывая, ощущая, как каждый вдох режет горло. Он был один. Снова. Его взгляд, затуманенный болью, упал на кандалы на его ногах. Бесполезные. Безнадежные.
И тут Феликс заметил движение. Последний из «врачей», уже на выходе, на мгновение задержался. Его взгляд встретился с Феликсом. И затем, быстрым движением он что-то бросил. Маленький металлический предмет со звонким звяком упал на металлический стол рядом с бедром Феликса и отскочил, закатившись почти под него.
Феликс расширил глаза. Ключ.
Феликс не раздумывал. Не было времени на вопросы, на сомнения. Его окровавленная, дрожащая рука рванулась, нащупала холодный металл и схватила его. Судорожно, пальцы не слушались от боли и страха, он подтянулся, вставил ключ в замочную скважину кандала на левой ноге. Поворот — щелчок. Железные дужки с тихим скрежетом расступились. Он повторил то же самое с правой ногой. Свобода.
Железные кандалы с глухим лязгом расстегнулись, упав на бетонный пол с таким грохотом, что Феликсу почудилось — это эхо услышат на другом конце подземелья.
Но Феликс не двинулся с места. Его тело, обожженное болью и дрожью, требовало бежать, рвануть прочь немедленно. Инстинкт кричал об этом. Но более глубокое, приобретенное за эту ночь знание — знание хищника, попавшего в капкан, — заставило его замереть.
Феликс остался лежать на ледяном столе, притворяясь все еще скованным. Он стал слушать. Здесь, в этом аду, тишина была живой и коварной. Она могла притворяться пустотой, а на самом деле быть наполненной приглушенным дыханием за углом или внимательным, невидимым взглядом с камеры, которую он не заметил.
Сердце колотилось так, будто пыталось пробить грудную клетку и вырваться на свободу само по себе. Каждая секунда ожидания прожигала его изнутри, была невыносимой пыткой. «Беги! — вопил внутренний голос. — Пока они не вернулись!»
Но он ждал.
Он считал удары своего сердца. Раз. Два. Десять. Тридцать. Он ждал, пока эхо его освобождения не уляжется в его собственной голове, пока первая, слепая волна паники не схлынет, уступая место холодной, хищной ясности. Было уже тихо.
Только тогда, убедившись, что ловушка на мгновение действительно распахнута, Феликс позволил себе пошевелиться. Он не спрыгнул, а скорее скатился со стола на дрожащие, непослушные ноги. Его раненое плечо вспыхнуло новым адским огнем, затуманив сознание. Он ухватился за край стола, чтобы не рухнуть, и сделал первый шаг — не к свободе, а к краю стеклянного куба, чтобы в последний раз бросить взгляд в ту сторону, где они скрылись.
Феликс, в одних лишь трусах, выскользнул из стеклянного куба в огромный, полутемный зал. Света почти не было — лишь несколько аварийных ламп, отбрасывающих длинные, пугающие тени от непонятного оборудования. Он был гол, ранен, один в самом сердце ада, и единственным его оружием был украденный ключ и дикое желание выжить.
Время потеряло всякий смысл. Для Феликса существовали только боль, холод бетона под босыми ногами и парализующий страх, который гнал его вперёд сквозь подземные лабиринты. Он не знал, сколько прошло — минут, часов. В этом царстве искусственного света и вечной сырости царила ночь, ночная смена ада.
Он вышел на ту самую картину. Его окровавленные, дрожащие пальцы нащупали механизм. Толчок — и панель отъехала с громким скрежетом в тишине спящего коридора. Феликс замер, прислушиваясь, сердце колотясь так, будто хотело выпрыгнуть через рану в плече. Тишина. Он выскользнул в белый коридор третьего этажа.
Его дыхание было прерывистым и шумным. Слёзы, смешанные с потом и кровью, текли по лицу, но он их не чувствовал. Он побежал, стараясь ступать мягко, но каждый его шаг отдавался эхом в его собственной голове. Он свернул за угол, ведущий к лестнице, и резко остановился, вжавшись в стену.
Впереди, в конце коридора, под светом ночника, шёл директор Кан. Он говорил по телефону, его спокойный, деловой голос был единственным звуком в этой гробовой тишине. Феликс прилип к холодной стене, затаив дыхание, ладонь, вся в ссадинах, прижата ко рту, чтобы заглушить любой звук.
Директор вдруг остановился. Повернул голову. Его взгляд, казалось, скользнул прямо по тому месту, где прятался Феликс. Потом Кан что-то сказал в трубку и продолжил путь, его шаги постепенно затихли.
Феликс выдохнул, и выдох этот больше походил на рыдание. Он больше не бежал — он полз, плетясь к лестнице. Лифт был смертельной ловушкой. Лестница была пыткой для его раненого тела, но он спускался, цепляясь за перила, почти падая с каждой ступеньки.
Наконец его каморка. Феликс ворвался внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. И потом он начал одеваться. Чёрная водолазка, тёмные штаны, куртка — всё, что могло скрыть его в темноте. Он нашел свой пропуск на шее — чудом не потерял. В голове стучал один примитивный ритм: Беги. Беги. Беги.
Феликс вышел. Коридоры были пустынны, освещены лишь аварийными лампами. Он стал тенью, скользящей вдоль стен. И первой его целью была не свобода. Это была палата 307.
Феликс приложил пропуск к считывателю. Тихий щелчок. Дверь открылась, и он шагнул внутрь, сразу же закрывая её.
И тут на него обрушилось тепло. Крепкие, уверенные руки обхватили его, прижали к чьей-то груди так сильно, что на мгновение перехватило дыхание. Феликс вздрогнул, инстинктивно пытаясь вырваться, но потом замер, узнавая запах.
— Хёнджин? — спросил Феликс тихо.
Феликс попытался отстраниться, поднять голову, но одна рука Хёнджина легла ему на затылок, мягко, но неотвратимо прижимая обратно. Это было убежище. Тихий приказ остановиться, перестать дрожать, просто быть. Феликс замер, и постепенно его собственное бешеное сердцебиение начало замедляться, синхронизируясь с ритмом сердца Хёнджина. Феликс почувствовал, как дрожь в его теле стихает, смениваясь странным, глубинным облегчением. Он сам обнял Хёнджина в ответ, вжавшись в него, вдыхая его запах, как глоток чистого воздуха после удушья.
Они стояли так недолго, но для Феликса это время растянулось в вечность покоя посреди кошмара.
— Ты почему?.. — начал Феликс, отрываясь наконец.
— Тот врач, — перебил Хёнджин, — Тот, что дал тебе ключ. Он был моим. Раньше. Он знал всё, что здесь происходит. Сегодня ночью — наш единственный шанс. Убежать должны не только я, ты тоже. Они уже скорее всего ищут тебя.
Феликс расширил глаза.
— Это… это безумие. У тебя есть план?
Хёнджин кивнул.
— Директор уехал ненадолго, но у нас есть время. Нужно выпустить всех, кто здесь не по своей воле. Всех, кого они сломали.
Хёнджин потянулся к выключателю, и мягкий свет ночника залил комнату. И в этом свете Хёнджин увидел багровые, отчётливые отпечатки пальцев на бледной коже шеи Феликса. Кровавые полосы на запястьях, где кожа была содрана до мяса.
Хёнджин замер. Его рука медленно потянулась к шее Феликса. Феликс вздрогнул от прикосновения — это было больно, но не физически. Это было больно от стыда, от уязвимости. И тогда Хёнджин убрал руку и вместо этого прикоснулся к его щеке. Его большой палец осторожно провёл по скуле, стирая след грязи и слез.
— Больно? — спросил Хёнджин, и его голос был настолько тихим, настолько нежным, что это прозвучало нелепо в контексте всего ужаса.
Феликс посмотрел ему в глаза. И в этих тёмных, глубоких глазах, всегда хранивших только боль и ненависть, он увидел теперь что-то иное. Что-то тёплое, беспокойное, жадное. Хёнджин смотрел на него, и этот взгляд был прикосновением. Он чувствовал, как это тепло разливается у него внутри, сжигая ледяной страх, вызывая странное, щемящее желание — прикоснуться, укрыться, остаться. Просто остаться здесь, в этом взгляде.
— Всё хорошо, — прошептал Феликс, но это была ложь. Ничего не было хорошо. И Хёнджин это знал.
Хёнджин не убирал руку. Он продолжал смотреть. И этот взгляд был уже завораживающим. Феликс чувствовал, как по его щекам разливается жар, как краснеют уши. Он забыл о ранах, о страхе, о бегстве. Он забыл всё, кроме этого лица перед ним, изрезанного страданием, но в этот момент — невероятно красивого своей суровой, живой силой. А Хёнджин смотрел на это милое, испуганное лицо, на эти большие глаза за стеклами очков, на пухлые, чуть приоткрытые от удивления губы, и чувствовал, как что-то в его груди сжимается и раскалывается. Нежность, острая и болезненная, смешивалась с яростью за причинённую ему боль и с диким, первобытным желанием защитить.
Хёнджин наклонился вперёд, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними. Феликс замер, его руки инстинктивно поднялись и легли на грудь Хёнджина, но не чтобы оттолкнуть. Чтобы ощутить. Чтобы убедиться, что это реально.
Хёнджин не убирал руку с его щеки. Медленно, давая время отступить, он приблизился. Их дыхание смешалось — горячее, прерывистое. Взгляд Хёнджина упал на губы Феликса. Феликс, загипнотизированный, проследил за этим взглядом, а потом сам посмотрел на его губы.
Хёнджин наклонился вбок, его движение было осторожным, будто он боялся спугнуть хрупкую птицу. И прикоснулся.
Первый поцелуй был едва уловимым. Просто соприкосновение, пробный, вспышка тепла в ледяном мире. Потом ещё один, чуть увереннее. И тогда что-то в них обоих сорвалось с цепи. Все накопленное напряжение, страх, ярость, отчаяние и эта новая, пугающая нежность выплеснулись наружу.
Поцелуй перестал быть нежным. Он стал жадным, отчаянным, спасительным. Это был поцелуй тонущих, хватающихся друг за друга как за единственную соломинку. Феликс ответил с той же яростью, его руки вцепились в плечи Хёнджина. Они дышали друг другом, теряя ориентацию, забывая, где они, кто они, что их ждёт. В этом поцелуе не было прошлого и не было будущего. Было только жгучее, всепоглощающее сейчас. Они целовались, как будто пытались вдохнуть жизнь друг в друга, стереть память о чужих прикосновениях, оставив только свои собственные.
Воздух кончился. Они оторвались одновременно, тяжело дыша, лоб в лоб. Глаза Хёнджина были темными, в них плясали отблески дикой, невысказанной страсти и невероятной нежности. Губы Феликса были влажными, покрасневшими, он смотрел на Хёнджина, ничего не понимая и понимая всё.
И в эту самую секунду в дверь постучали и сразу же открыли. На пороге стоял молодой парень, лет двадцати пяти, хрупкий, с большими глазами, но сейчас его лицо было скрыто чёрной маской, а во взгляде горела решимость.
— Пора. Собираемся и выдвигаемся. Сейчас или никогда.
Он швырнул на пол чёрную спортивную сумку, быстрым движением снял пропуск с шеи ошеломлённого Феликса и скрылся в коридоре.
Хёнджин тут же опустился на пол, расстегнул сумку. Внутри была тёмная одежда, обувь, какие-то инструменты. Он действовал быстро.
Феликс, всё ещё пытаясь перевести дух, выглянул в коридор, а потом обернулся. Хёнджин, не глядя, метко кинул ему одежды.
— Переодевайся. Быстро. Сегодня ночь будет долгой и сложной, — сказал Хёнджин. И в его взгляде, брошенном на Феликса, была не только решимость к побегу, но и обещание. Обещание того, что этот поцелуй был не концом, а только началом чего-то нового. Если они выживут.
--
2462 слов.