5 часть.
Феликс стоял, все ещё пытаясь ухватиться за соломинку нормальности.
— Он сказал предупредить всех. Значит, это просто собрание, я обязан… — сказал Феликс, словно он убеждал самого себя.
— Это ловушка, — повторил Хёнджин. — Ты весь трясёшься, только от одного его присутствия. Ты пахнешь страхом. Они это чувствуют.
Хёнджин медленно, с подавленным стоном, вырывающимся сквозь стиснутые зубы, он опустился на край кровати. Его пальцы вцепились в ткань штанины. Он задрал её, обнажив голень.
Нога Хёнджина была не просто травмированной. Она была изувеченной. Грубый, неровный шов тянулся по икре, кожа вокруг него была багрово-синей. Но самое ужасное было в том, что плоть гнила заживо.
Феликс, увидев это бросился к кровати, опустился на колени. Он осторожно, но настойчиво осмотрел не только ногу, но и руки Хёнджина, старые шрамы на запястьях, следы от наручников.
— Расскажи мне, — голос Феликса был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Всё, Хёнджин. От начала и до конца. Как ты сюда попал? Что они с тобой делали? Что за опыты? Я должен знать.
И Хёнджин заговорил. Впервые за все годы не в крике, не в проклятиях, а тихим, монотонным голосом, за которым стояла такая бездна отчаяния, что Феликсу хотелось зажать уши. Хёнджин рассказывал о отце, для которого сын стал политическим пятном. О первом жестоком «лечении» — ледяных ваннах, электрошоке под видом терапии, психотропных коктейлях, превращавших разум в клочья тумана. О лабораторных опытах: проверке порогов боли, введении экспериментальных препаратов, вызывающих галлюцинации или паралич, изучении реакций длительной изоляции. Он описал врачей за стеклом, и последнее — операцию без анестезии, вшивание устройства слежения в живую плоть, его активацию… Он перечислял это, как будто зачитывал протокол пыток, а Феликс, слушая, обрабатывал рану. Очищал, промывал антисептиком, который должен жечь, но Хёнджин даже не вздрогнул, его лицо оставалось каменным. С каждым словом, с каждым наложением чистого бинта мир Феликса рушился, заменяясь чёткой, ужасающей картиной, под крышей лечебного учреждения.
Когда последний бинт был закреплён, Феликс поднялся с колен.
Хёнджин, наблюдавший за ним, слегка наклонил голову.
— У тебя тут, — Хёнджин указал на свою собственную скулу.
Феликс машинально провёл рукой по лицу.
— Что?
— Кровь. Вот тут.
Феликс снова попытался стереть пятно, но лишь размазав его. Тогда Хёнджин взял его за запястье и потянул на себя. Феликс, не сопротивляясь, опустился на край кровати.
Они сидели теперь близко, колени касались. Хёнджин приподнялся, навис над ним. Феликс замер, его широкие глаза были прикованы к лицу другого. Большой палец Хёнджина, мягко коснулся его кожи и провёл вниз, по скуле.
Феликс почувствовал, как по его телу разливается волна тепла, странного и тревожного. Его сердце на мгновение замерло, словно пропустило удар, а потом забилось с новой, сбивчивой частотой. Феликс видел каждую деталь лица Хёнджина так близко: глубокие тени под глазами, тонкий шрам на брови, форму его губ. И в этих темных, бездонных глазах, всегда полных боли или злобы, сейчас читалось что-то иное — сосредоточенность, почти нежность.
Хёнджин, стерев кровь, заметил его взгляд. Он медленно опустил руку.
— Теперь у меня что-то на лице? — спросил Хёнджин с усмешкой.
Феликс тут же пришёл в себя. Он почувствовал, как жар разливается по его щекам, шее, ушам. Это было смущение, да, но не только. Это было осознание. Замкнутый, всегда погруженный в учебу и работу, Феликс никогда не позволял себе таких близости, таких прикосновений. Он считал это детской роскошью, ненужным осложнением. Но сейчас, в этой палате, пропитанной страданием, это нежное, стирающее кровь движение пробудило в нем что-то глухое и забытое. Что-то пугающее своей силой и неуместностью.
— Н-нет, — наконец выдавил Феликс, опуская взгляд на свои колени. — Я просто… думал, как тебе отсюда выбраться.
— Теперь тебе нужно думать, как выбраться нам обоим, — поправил его Хёнджин.
Феликс поднял глаза. Их взгляды снова встретились, но теперь в тишине палаты витало нечто новое. Хёнджин изучал его: веснушки, рассыпанные по переносице и скулам, большие, выразительные глаза за стеклами очков, милые, но сейчас напряженные черты. Он видел не просто врача. Он видел человека, который, возможно, и сам был в ловушке. Феликс же, в свою очередь, не мог отвести взгляд от пронзительной серьезности в глазах Хёнджина, от этой странной, хрупкой связи, возникшей на краю пропасти.
Они просто сидели так — Феликс, слегка раскачивая ногой от нервного напряжения, Хёнджин — неподвижно.
Весь оставшийся день Феликс навещал пациентов, заполнял журналы, улыбался коллегам. Но внутри него всё кипело. Теперь он всё знал. И знание это требовало действий. Ему нужны были доказательства. Фотографии, записи, образцы «лекарств». Он мысленно составлял план, вспоминая навыки, полученные на курсах самообороны. Это казалось безумием, но другого выхода не было. Он не мог просто уйти, оставив Хёнджина и других в этом аду. И он не мог остаться, потому что вечернее «собрание» маячило перед ним, как западня.
День тянулся мучительно долго. Когда стрелки наконец приблизились к 22:30, Феликс был в своей каморке. Он стоял посреди крошечной комнаты, слушая гулкую тишину клиники после отбоя. Он проверял маленькую, скрытую камеру в ручке и диктофон в кармане халата — жалкое оружие против целой системы.
И в этот момент, нарушая тишину, раздался стук в дверь.
Феликс открыл дверь с тихим скрипом, словно нехотя впуская в тесное пространство кошмар. За порогом стоял директор Кан. Феликс вздрогнул всем телом, но отступил, пропуская его внутрь.
Его присутствие в этой каморке для персонала в неурочный час само по себе было актом насилия, нарушением всех границ.
— Почему же ты не пришел на общий сбор, Феликс? — спросил Кан.
Феликс отступил на шаг.
— Я… я был занят. Заполнял отчеты. Простите, — он попытался вложить в голос искреннее сожаление, но слышал лишь фальшивую дрожь.
— А где ты был прошлой ночью? — Директор перебил его.
Феликс застыл. Каждая клетка его тела кричала об опасности. Он заставил лицо выразить лишь легкое, глуповатое недоумение, подняв брови.
— Я спал. Здесь. А почему вы спрашиваете?
Время словно растянулось. Кан смотрел на него, и в этой тишине Феликс почти слышал, как трещат последние опоры его лжи.
— Да? Хотел с тобой кое-что обсудить. Пошли в мой кабинет.
— Я не… не могу сейчас. Я должен…
Но договаривать ему не дали. Из полумрака коридора вышли двое санитаров. Они вошли в комнату, заполнив ее собой, и двинулись на него без промедления.
Один схватил его за предплечье, но Феликс сработал на инстинкте. Резким движением он вывернул руку, вырвался и нанес быстрый, хлесткий удар ребром ладони в шею нападающему. Тот крякнул, отступив.
Второй попытался обхватить его сзади. Феликс, помня уроки карате, присел и рванул локтем назад, точно в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из легких санитара. На мгновение Феликс почувствовал дикую надежду. Он мог драться.
Директор Кан, наблюдавший за этой суматохой, стоял и улыбался.
— Не хочешь по-хорошему, значит, Феликс?
— Я с вами никуда не пойду! — выкрикнул Феликс.
— Знаешь, как я не люблю, когда мне врут, — продолжал Кан, не повышая тона. Он сделал шаг вперед.
— Я не врал вам!
Директор усмехнулся. Он медленно начал закатывать рукава дорогой рубашки, обнажая предплечья. Это был жест человека, который собирается не драться, а работать.
— Я смотрел записи с камер, сычёныш. Все коридоры. И вчерашние, и сегодняшние.
Ледяная волна прокатилась по спине Феликса. Он солгал. Ему не поверили. И у них были доказательства. В этот миг отчаяния он пропустил удар. Директор двинулся на него. Феликс успел лишь инстинктивно блокировать прямой удар в голову, но следующий, короткий и мощный, пришелся ему в ребра. Боль острая, пронзила бок.
Феликс, стиснув зубы, метко врезался в челюсть директора. Тот лишь вскрикнул, отшатнувшись, и на его лице на миг исказилась маска ярости. Феликс, почувствовав шанс, замахнулся для удара ногой. Но Кан был опытнее. Он не стал блокировать — он поймал. Его рука схватила лодыжку Феликса на лету, и рванула на пол.
Феликс потерял равновесие и рухнул на пол, больно ударившись головой. Прежде чем он успел вдохнуть, на него навалились санитары. Один прижал его лицом к полу, другой пытался скрутить руки за спину.
— Довольно, — тихо сказал Кан.
Директор Кан вытащил пистолет из джинсов, нацелился на Феликса, и выстрелил в левое плечо, вышибив из него все — и воздух, и силу, и ярость.
Тени сгустились. Феликс почувствовал, как крепкие пальцы впиваются в его волосы и безжалостно дергают голову назад. Губы директора почти коснулись его уха.
— Ты мой новый протокол, Феликс. Мой свежий, интересный материал. Хочешь узнать, что мы сделали с той девушкой? Уверен, ты очень захочешь. Там, внизу.
Боль, страх, отчаяние — все слилось в один крик. Он попытался что-то сказать, протестовать, но из горла вырвался лишь крик от боли.
Директор, не церемонясь, ударил пистолетом по голове Феликса, и тот отключился.
--
1350 слов.