4 часть.
Дверь за спиной Феликса закрылась. Он вздрогнул всем телом, ощутив, как холодок страха пробежал по позвоночнику. Воздух, который теперь окружал его, был не просто спёртым. Он был ужасным. Феликс прикрыл рот и нос ладонью, пытаясь не задохнуться от этого смрада, и начал спускаться по узкой лестнице.
Внизу открылось пространство, заставляющее сомневаться в реальности. Это был ангар или заброшенный цех, выкрашенный в тусклый, больничный сине-зелёный цвет. В центре, под тусклыми лампами, стоял огромный стеклянный куб. Внутри него Феликс увидел: хирургические инструменты, разложенные на белой ткани, и несколько странных аппаратов, проводов и игл.
Впереди еще одна дверь. Из-под нее лился свет и доносился гул голосов. Феликс подошёл к ней, и открыл ее.
Его охватила волна звука и движения. Лаборатория. Десятки людей в спецодежде сновали между столами, пугающим оборудованием, колбами с мутными жидкостями, мониторами, на которых пульсировали чьи-то жизненные показатели. Феликс, опустив голову, попытался раствориться в потоке, двигаясь против него, его глаза искали ту женщину, и санитаров.
И Феликс их увидел. Двух санитаров, которые, несли её тело через очередной проход, отмеченный знаком «Сектор 7». И Санитары зашли. Феликс же, ускорил шаг и проскочил в проем, едва успев перед тем, как автоматический замок щёлкнул.
Пространство, в котором он оказался, было другим. Высокий потолок терялся в темноте, стены были из бетона. В центре, под одиноким прожектором, висящим на цепи, стоял железный стол. И тут резко зажглись десятки ламп, превратив комнату в операционную. Феликс едва успел отпрыгнуть в сторону, прижавшись к бетонному косяку.
Феликс наблюдал, как санитары перекладывают женщину на стол. Ремни ложатся на её запястья, лодыжки, грудь. Она что-то бормочет, бессвязное, молящее.
И тогда Феликс услышал шаги, и отпрянул вглубь своей ниши. Прятаться было негде, и паника сжала ему горло. И тут его взгляд упал на высокий, металлический шкаф для инструментов в углу. Без мысли, на одном инстинкте, он метнулся к нему. Дверца открылась с тихим скрипом. Внутри пахло ржавчиной. Он втиснулся в тесное пространство, и потянул дверцу на себя. Щель осталась — сантиметр, не больше.
В комнату вошел директор Кан.
— Заканчивайте быстрее, — его голос был спокоен, будто он делал распоряжение по поводу уборки. — И дело с концом. Завтра у нас, возможно, новая мишень для лабораторных… связок. Опыт должен пройти хорошо. Надо же отрабатывать методики на свежем материале, а не на этом отходах.
Директор кивнул в сторону стола. А санитары просто кивнули.
Феликс, замирая, наблюдал сквозь щель. Директор сел на единственный стул напротив стола, сложив руки на коленях, как зритель в театре. Санитары взяли женщину. Один грубо зажал ей нос, другой, используя металлическую воронку, начал заливать ей в рот густую, чернильно-фиолетовую жидкость. Тело женщины вздыбилось. Не просто задергалось — её выгнуло в неестественной арке, будто по жилам пустили ток высокого напряжения. Конвульсии били по ней волнами, стуча об металл стола глухим, частым стуком.
Директор встал и медленно подошел к столу. Он смотрел на это с холодным интересом. Потом, будто проверяя рефлекс, положил ладони на её горло. И начал давить. Не яростно, а методично, с постепенно увеличивающейся силой. Женщина, даже в пучине химического кошмара, инстинктивно начала бороться за воздух. Её тело, всё еще бьющееся в судорогах, пыталось вырваться, пальцы скрючились, цепляясь за пустоту.
И в этот момент санитары взяли её ноги. Один из них достал из фартука обычные, бытовые ножницы с тупыми концами. Он взял её большой палец на ноге, прижал его, и вставил кончик ножниц под ногтевую пластину.
Щелчок. Тупой, влажный хруст.
Кровь, алая и живая, брызнула тонкой струйкой. Женщина издала звук, от которого у Феликса волосы встали дыбом. Это был не крик, а пронзительный, дикий визг, вырвавшийся из самых глубин разорванной души, смешавшийся с хрипом удушья. Ножницы двинулись дальше, под следующий ноготь, отдирая, сдирая их один за другим.
Феликс смотрел, и его собственное тело оцепенело. Глаза расширились до предела, в них отражался весь этот ужас. Он инстинктивно сжал рот рукой, чтобы не закричать самому, чтобы не вырвалась наружу та паника, что разрывала его изнутри. Он чувствовал, как его тошнит, как в горле поднимается кислый ком.
И в этот самый момент, в его кармане джинсов зазвонил телефон.
Звук был в этой комнате пыткой. Яркая, наглая мелодия, которую он забыл выключить, залила всё пространство, заглушив на мгновение даже хрипы жертвы. У Феликса отказало сердце. Потом оно ударило с такой силой, что он почувствовал боль в груди. В паническом ужасе он судорожно выхватил аппарат, тыкая в кнопку, пока экран не погас.
Тишина, наступившая после, была в тысячу раз страшнее. Она была внимающей.
Феликс, дрожа сжав в руке телефон, попятился вглубь шкафа. Он не думал. Им двигал слепой, животный страх. И не сводя глаз со щели, медленно, сантиметр за сантиметром, прикрыл её, пока перед его взором не осталась лишь тонкая полоска света.
И тут Феликс увидел. Голова директора медленно повернулась от стола. Он прекратил душить женщину. Его взгляд пополз по комнате, выискивая источник звука. Он скользнул по теням, по машинам… и остановился на шкафу.
Феликс перестал дышать. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо должно разноситься по всему помещению. Он чувствовал, как по его спине градом катятся капли холодного пота. Слезы, предательские и жгучие, навернулись на глаза. Он зажмурился, пытаясь взять себя в руки, но всё его тело выло от одного желания — исчезнуть, рассыпаться пылью.
И Шаги. Медленные, размеренные. Они приближались. Каждый удар каблука по бетону отдавался в висках Феликса ударом молота. Тень накрыла щель в дверце. Директор остановился прямо перед шкафом. Феликс сквозь слезы и узкую щель видел тёмную ткань дорогого костюма, слышал его ровное, спокойное дыхание.
Феликс вжался в угол, сжавшись в комок, готовый к тому, что дверь сейчас распахнется, и он увидит это лицо в упор.
Но вместо этого раздался голос одного из санитаров, спросивший что-то о «процедуре». Директор на секунду задержался. Феликс сквозь щель видел, как тот повернул голову, бросая последний, долгий, изучающий взгляд на шкаф. Взгляд, полный не вопроса, а холодного знания. Потом он развернулся и пошёл обратно к столу, бросив через плечо:
— Как всегда. В лабораторию её. На утилизацию.
Санитары кивнули, отстегнули ремни. Женщина, всё ещё издающая хриплые, клокочущие звуки, с ногами, залитыми кровью, была грубо стащена со стола и потащена к выходу. Её пятки оставляли на бетоне кровавые, прерывистые полосы.
Дверь закрылась. Феликс остался один в темноте шкафа, но он не чувствовал облегчения. Он сидел, сжавшись, дрожа мелкими, неконтролируемыми судорогами. Перед глазами стояли кадры увиденного: фиолетовая пена, давящие руки, ножницы, входящие под ноготь. Он слышал эти звуки. Он чувствовал в ноздрях этот запах крови и страха. И он знал теперь с леденящей душу ясностью: он видел слишком много. И они знали, что кто-то видел. Шкаф был не укрытием. Он был ловушкой. И следующей «мишенью для лабораторных связок», о которой говорил директор, вполне мог стать он сам.
Феликс не знал, сколько времени просидел в шкафу, впившись взглядом в ту узкую полоску света, за которой могла в любой момент появиться тень. Время здесь, в этом подземном аду, потеряло смысл. Но инстинкт самосохранения, заглушенный параличом ужаса, начал пробиваться наружу. Он должен был двигаться. Сейчас.
Феликс выскользнул из укрытия, и его тело, затекшее едва слушалось. Каждый шаг по полу казался громким. Он вышел в коридор и побежал. Не побежал — полетел, подгоняемый паникой, которая сжимала легкие и застилала глаза пеленой. Он пронесся через ярко освещенную лабораторию, не видя ничего, кроме размытых силуэтов в белых халатах, которые казались ему теперь не людьми, а демонами в операционной преисподней. Он ворвался в зал со стеклянным кубом, где тот безмолвно сверкал под лампами, и рванул к лестнице.
Его ладони, скользкие от пота, нащупали механизм за картиной. Он толкнул, дёрнул — панель не поддавалась. Паника взмыла к горлу, горькая и удушающая. И тут снизу, из глубины туннеля, доносился ровный, спокойный голос, от которого кровь застыла в жилах.
Голос директора Кана. Он был негромким, но абсолютно чётким, будто раздавался прямо у него за спиной. Феликс задыхаясь, начал бить по панели кулаком, отчаянно, бешено. Наконец, с тихим скрежетом, стена поддалась, открыв щель в обычный мир.
Феликс вывалился в белый коридор и рванул прочь. Он не бежал — он спасался. Адреналин колотил в висках молотом, в ушах звенело, а в голове стучал один единственный примитивный ритм: «БЕГИ! БЕГИ! БЕГИ! БЕГИ!». Он бежал по лестнице, едва касаясь ступеней, влетел в свой коридор и ворвался в свою комнату, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, как к последнему рубежу.
Дрожащими руками он посмотрел на часы. Цифры светились в полумраке: 06:47. Утро. Он просидел в шкафу, в оцепенении, почти всю ночь. Но теперь нужно было делать вид, что ничего не произошло. Врать, улыбаться, работать.
Но его тело отказывалось подчиняться. Руки дрожали так, что Феликс с трудом удерживал стакан с водой. Колени подкашивались. Когда он попытался надеть белый халат, пуговицы выскальзывали из непослушных пальцев. Он подошел к зеркалу. В отражении смотрел на него не врач Ли Феликс, а испуганный мальчик с огромными, пустыми глазами, с синяками под ними и с лицом, на котором застыла гримаса ужаса. Он умылся ледяной водой, растирая лицо, пытаясь стереть с него все следы ночи.
«Забудь, — шептал Феликс сам себе, — ты ничего не видел. Ты спал. Ты болен. Забудь».
Но забыть было нельзя. Каждый раз, закрывая глаза, Феликс видел фиолетовую пену, слышал хруст ногтей и ощущал присутствие директора.
Сделав последний, глубокий вдох, Феликс вышел. Коридор казался ему теперь туннелем, ведущим в ад. Он дошёл до палаты Хёнджина и вошёл.
Хёнджин сидел на кровати, поджав здоровую ногу, и смотрел в окно. Его лицо всё ещё было бледным и измождённым, но в глазах уже не было той полной пустоты — в них теплилась тусклая, но живая искра осознания. Феликс замер на пороге. Внезапно вид пациента, этого юноши, которого он видели жертвой, вызвал в нём не волну жалости, а новую, острую волну паники. Потому что он знал теперь, что именно здесь творят с людьми. И Хёнджин возможно уже прошёл через это.
Феликс не мог поднять на него взгляд. Он уставился на упаковку с таблетками в своей руке, будто это была единственная реальная вещь в этом кошмаре.
— Что с вами? — тихо спросил Хёнджин.
Феликс вздрогнул. Он не ответил. Он молча открыл банку с таблетками, но пальцы предательски дрожали, и одна таблетка выскользнула, и покатилась по полу. Но Феликс взял новую таблетку из банки, и подошёл к кровати Хёнджина. И в этот момент их взгляды встретились.
Хёнджин смотрел на него не как пациент на врача. Он смотрел как союзник на того, кто только что увидел истинное лицо врага. Он видел этот немой, ужас в глазах Феликса, эту дрожь, которую невозможно скрыть. Он видел человека, стоящего на краю.
И в этот миг дверь позади Феликса распахнулась.
— Феликс.
Голос был тихим, вежливым и от этого в тысячу раз более чудовищным.
Феликс испугался, и вся банка с таблетками выпала у него из рук, рассыпавшись по полу с громким стуком. Феликс рухнул на колени, начал судорожно сгребать их, чувствуя, как горит лицо, а сердце вот-вот разорвёт грудную клетку.
— Ч-что такое, директор? — его собственный голос, эта дрожь, в нём было столько очевидности.
Хёнджин же наблюдал за этим.
Феликс поднялся, зажав в потной ладони таблетки. Он выпрямился и встретил взгляд директора Кана. Тот смотрел на него не враждебно. С интересом.
— Ты сегодня, Феликс, какой-то… неряшливый, — произнес директор. Директор сделал шаг вперёд и, как бы невзначай, положил свою холодную руку на запястье Феликса, будто проверяя пульс. Прикосновение было подобно удару током. Все тело Феликса затряслось в неконтролируемой, мелкой дрожи — предательской, говорящей больше любых слов. Это была дрожь жертвы, узнавшей хищника. — Сегодня общий сбор будет вечером. В 20:00. Приходи. И… предупреди коллег, хорошо? Будет важное объявление.
Директор задержал ладонь на его руке на секунду дольше необходимого, его пальцы слегка сжали запястье — не больно, но с непререкаемой силой. Потом он отпустил, кивнул, и он ушёл.
Феликс остался стоять посреди комнаты, будто вкопанный. В ушах гудело. Он всё ещё сжимал в руке таблетки.
Хёнджин, превозмогая боль, с трудом спустил ноги с кровати и, прихрамывая, подошёл к нему вплотную. Он был выше. И в этот момент он казался не жертвой, а единственным якорем в этом безумном мире.
— Что происходит? — спросил Хёнджин тихо.
Феликс не ответил. Он попытался вытереть украдкой навернувшуюся слезу, но дрожь в руках была слишком сильной.
— Ничего. Тебе… тебе надо лечь. Принять лекарства.
— Мне не нравится, как он на тебя посмотрел, — сказал Хёнджин, игнорируя его слова. — Он никогда не проводит собрания вечером. Только утром. Это не собрание.
Хёнджин сделал паузу, вглядываясь в лицо Феликса.
— Это ловушка. Для тебя.
— Он не нацеливается без причины. Ты что-то узнал. Что-то, чего не должен был.
Феликс поднял на него глаза. В них не было уже профессиональной дистанции, не было страха пациента. Была только беззащитная правда. И ответ, который он не произнес вслух, висел в воздухе между ними.
Хёнджин медленно кивнул, как будто получил ответ. Впервые за долгие годы в его взгляде, поверх боли, ненависти и отчаяния, вспыхнуло нечто новое: расчет. Надежда. Он смотрел на этого дрожащего, напуганного до полусмерти врача и видел не тюремщика, а ключ. Союзника по несчастью. Единственного человека из «их» мира, который видел истинное лицо этого ада и которого этот ад теперь отметил своей целью.
--
2107 слов.