3 часть.
Когда грубые швы были наконец наложены, врачи отступили, вытирая окровавленные перчатки. Но для Хёнджина кошмар не закончился. Боль была не точкой, а целой вселенной, пульсирующей в такт каждому удару сердца, которое бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки грудной клетки. Он лежал, привязанный, и кричал. Но это уже был не крик, а вой. Сквозь тупую, разрывающую муку в икре он чувствовал тепло — его собственная кровь, сочилась сквозь грубые нити. Он рыдал, слёзы смешивались с потом и слюной, стекая в волосы, а в горле стоял вкус меди и безысходности.
За зеркальным стеклом директор наблюдал за этой картиной с холодным интересом. Он наклонился к микрофону, и его голос прозвучал в динамике, в операционной со спокойной и ласковой интонацией.
— Вот видишь, Хёнджин, какой ты неаккуратный. Всё испачкал. Но это ещё цветочки. Сейчас я покажу тебе, что ждёт тех, кто решает убегать или лишнее слово сказать. Наказание должно быть… наглядным.
Его палец нажал на маленькую кнопку на пульте управления.
Внутри Хёнджина что-то ожило.
Вшитое в его икру, вдруг содрогнулось, завибрировало — сначала слабо, словно жужжащая оса, попавшая под кожу. А затем вибрация перешла в яростное, безумное вращение. Металлический цилиндр с зазубренными краями начал буравить живую плоть изнутри.
Боль, которую Хёнджин испытывал до этого, мгновенно померкла. Это было уже не просто разрезание. Это было измельчение. Он чувствовал, как острые грани устройства рвут, режут, перемалывают мышечные волокна, скребут по кости, разрывают только что наложенные швы. Казалось, в ноге взорвалась миниатюрная бензопила, сошедшая с ума. Судорога, дикая и неконтролируемая, выкрутила всё его тело в неестественной арке, ремни впились в кожу до крови. Из его горла вырвался нечеловеческий звук — не крик, а хриплый, захлёбывающийся визг, который тут же оборвался, потому что воздуха не осталось.
Он мог видеть, как кожа на икре дёргается и вздувается в такт этой внутренней пытке, как свежий, едва затянувшийся шов расходится.
Сознание, цеплявшееся за жизнь с упрямством загнанного зверя, начало давать сбой. Перед глазами поплыли чёрные и алые пятна, звуки стали приглушёнными, будто Хёнджин уходил под воду. Последнее, что он почувствовал, — это спазм в груди, когда сердце не выдержало перегрузки, и последнее, что увидел, — это безучастное, искажённое отражение своих мучений в тёмном зеркале стекла. Тьма, наконец, сжалилась над ним, накатившаяся волной ледяного, беззвёздного ничего. Он провалился в неё, унося с собой весь мир, состоявший теперь только из одного — невыразимой, омерзительной боли.
~~~~~~~
Сознание вернулось к Хёнджину медленно. Он не открывал глаза, а вынырнул из липкого, чёрного вакуума прямо в ад пробуждения. Хёнджин сразу почувствовал боль в ноге.
В палате было светло. Слишком светло. Хёнджин медленно повернул голову. На стене висели часы. Стрелки показывали 13:20. И каждый час его тело боролось за то, чтобы не умереть от шока, от потери крови, от повреждений, которые даже представить было страшно.
Хёнджин сбросил больничное одеяло. Задыхаясь, он приподнялся на локтях и посмотрел вниз.
Правая нога от колена до щиколотки была обернута бинтами, но они были бесполезны. Они не скрывали, а лишь подчеркивали ужас. Через серую ткань проступало огромное, чудовищное пятно запёкшейся крови. Сама нога была вдвое больше левой, раздувшись до нелепых, пугающих размеров. Кожа, которую можно было разглядеть под краем бинта, была багрово-синей.
Хёнджин с глухим стоном, натянул одеяло обратно, укрывшись с головой. Он лежал, прислушиваясь к бешеной пульсации в ноге, к стуку собственного сердца, и одна-единственная мысль. Не о побеге. Не о мести.
О выживании. О том, как вынести эту боль. Как заставить эту тварь внутри себя замолчать. Как выйти отсюда, даже если для этого придётся отгрызть эту ногу собственными зубами. Потому что остаться здесь — значило согласиться на ещё один такой день. А ещё на один. И ещё.
~~~~~~~~~~
Феликс не спал. Бессонница, тревожная и навязчивая, грызла его изнутри. Вместо того чтобы ворочаться в постели, он оделся и взялся за бумаги. Но картина, двигающаяся в пустом коридоре. Не давало покоя.
Сдав документы в приемную, Феликс направился на утренний общий сбор персонала. Врачи и медсестры сидели по стойке «смирно», взгляды прикованы к кафедре, где возвышался директор.
Правила, которые тот огласил, делая особый акцент на ночное время. Хождение по коридорам после отбоя — категорически запрещено. Без исключений. Даже «по острой необходимости». За нарушение — не штраф, не выговор, а немедленная изоляция нарушителя в спецблоке. «Ради безопасности пациентов и сохранения лечебной атмосферы покоя», — гласила официальная формулировка.
Но Феликсу слышалось иное: «Ради сохранения наших тайн».
Запрет на ночные посещения пациентов, даже лечащими врачами… Это было не просто строго. Это было противоестественно для медицины.
«Что они прятали в этих стенах под покровом темноты? И какую роль в этом играл Хёнджин, чья попытка побега обернулась такой странной, пугающей реакцией?»
Когда директор отпустил персонал, стрелка часов уже приближалась к половине второго. Феликс, направился к палате 307.
Феликс приоткрыл дверь. На кровати под одеялом лежал Хёнджин.
— Хёнджин, пора принимать лекарства, — сказал Феликс, закрыв дверь.
Ответа не было. Феликс подошел ближе, и осторожно присел на край кровати.
— Хёнджин, — его голос стал еще тише, — давай помогу тебе сесть.
Феликс легонько положил ладонь спину Хёнджина. И тогда тело вздрогнуло, но не от прикосновения, а от какого-то внутреннего, глубокого спазма. Послышался тяжелый выдох, полный такой усталости, что Феликсу стало не по себе.
Хёнджин медленно перевернулся на спину. Его рука, беспомощно потянулась к Феликсу, ища опоры. Феликс взял ее, и в этот момент увидел его лицо при дневном свете.
Это был не вчерашний изможденный, но пылающий ненавистью юноша. Это был призрак. Кожа — мертвенно-бледная, с сероватым подтоном. Губы — сухие, потрескавшиеся, в углах запекшаяся кровь. Глаза — опухшие, с красными веками, под ними залегали огромные синяки, говорящие о недосыпе. В самих глазах не было ничего. Ни злобы, ни страха. Только пустота, в которой утопало все, включая саму волю к существованию.
Когда Феликс помог ему приподняться, Хёнджин издал короткий, сдавленный стон, который вырвался сам собой, когда боль, очевидно, пронзила его с новой силой.
« Вчера он был способен на ярость, на побег. Сегодня он… совсем другой». — Пронеслось в голове Феликса.
Феликс подал стаканчик с таблетками. Хёнджин послушно взял его. Пока тот глотал воду, Феликс окинул взглядом палату, ища подсказки. Ничего. Феликс решил приложил тыльную сторону ладони ко лбу Хёнджина.
— Да ты весь в огне! — вырвалось у Феликса, и он вскочил, роясь в аптечке, находя градусник и жаропонижающее. Феликс смерил ему температуру, и цифры показали 39.8
Феликс быстро дал ему сильное жаропонижающее, помог запить, поправил подушку и положил холодную тряпку на голову. Но Феликсу уже было пора уходить к другим пациентам, заполнять журналы. Он хотел быть уйти, но тут его руку схватили.
— Прошу… — говорил Хёнджин шепотом, — Не уходи.
Феликс замер, долго думая оставаться или нет, но все равно молча сел обратно на край кровати. Не зная, что сказать, что сделать, и начал просто тихо напевать. Старую, колыбельную, которую когда-то пела его бабушка. Мелодия была простой, грустной и бесконечно успокаивающей.
Он пел, глядя в стену, чувствуя, как дрожь в руке, сжимающей его пальцы, постепенно стихает. Лицо Хёнджина начало расслабляться, дыхание стало глубже. Через несколько минут пальцы разжались, рука бессильно упала на одеяло. Он уснул.
Феликс сидел еще некоторое время, наблюдая, как поднимается и опускается грудь спящего. Он не понимал до конца, почему остался. Хёнджин и сам, наверное, не мог бы объяснить, почему попросил об этом. Но в этой молчаливой договоренности, в этом хрупком моменте покоя посреди кошмара, зарождалась новая, опасная и неизбежная реальность.
Феликс провел у постели Хёнджина весь день. Он менял компрессы, фиксировал температуру. Пациент почти не приходил в себя, погруженный в тяжелый сон, прерываемый судорогами и стоном. Работа с бумагами казалась жалкой пародией на деятельность — как можно заполнять графики приема лекарств, когда за ними скрывалась чудовищная, неописанная причина такого состояния?
К вечеру, подчиняясь распорядку, Феликс вернулся в свою каморку для персонала. Он сидел на кровати, смотря на пустую стену, и чувствовал, как любопытство перерастает в нечто большее — в навязчивую, жгучую потребность знать. Картина, движущаяся в пустом коридоре. Запрет на ночные обходы. Изможденное, искалеченное тело Хёнджина. Все эти кусочки мозаики не складывались в образ лечебного учреждения. Они складывались в образ тюрьмы, где под маской терапии вершилось нечто темное.
Было за полночь, когда клиника погрузилась в сон. Феликс, не включая свет, встал с кровати и осторожно вышел в коридор.
Он выбрал лестницу, а не лифт — меньше шансов быть замеченным. Феликс поднимался на третий этаж, и каждый раз замирал, прислушиваясь к гулу здания, ловя отзвуки далеких шагов. Только собственное дыхание, учащенное и неровное, нарушало тишину.
Наконец, третий этаж. Он знал, куда идти. К тому самому глухому концу, где висела картина с озером, которое теперь казалось ему насмешкой.
Феликс прижался к стене, крадучись, и уже готовился сделать последний рывок к цели, как внезапно замер. Вдруг донеслись приглушенные звуки: шарканье ног, сдавленное всхлипывание.
Феликс спрятался за угол, слившись с тенью. Из темноты появились две фигуры в униформе санитаров. Они несли между собой, третью фигуру. Женщину. Босоногая и в отключке. По спине Феликса пробежал ледяной пот.
Санитары, двинулись прямо к той самой картине. Один из них, тот, что был крупнее, упираясь плечом в раму надавил на нее, и часть стены отъехала.
И тогда второй санитар, прежде чем войти, обернулся. Его взгляд прошелся по пустому коридору. Феликс вжался в стену, затаив дыхание, чувствуя, как каждый мускул напряжен до дрожи. Он боялся не быть пойманным. Он боялся, что его сердцебиение сейчас услышат сквозь толщу бетона.
Кажется, прошла вечность. Санитар, никого не заметив, кивнул напарнику. Они скрылись в проеме, увлекая за собой фигуру женщины. Картина начала медленно возвращаться на место, чтобы снова стать безобидным украшением.
Феликс оставался в своем укрытии еще несколько долгих минут, пока эхо шагов не растворилось внизу, а в коридоре не восстановилась мертвая тишина. Теперь он знал. Это был не сон, не галлюцинация.
Осторожно, краем глаза, он выглянул из-за угла. Коридор был пуст. Картина висела на своем месте.
Страх кричал ему отступить, вернуться, забыть. Но перед его внутренним взором встало лицо Хёнджина — бледное, искаженное немой болью. И он сделал шаг вперед.
Подойдя к картине, он почувствовал, как холодеют кончики пальцев. Отсюда был виден неразличимый зазор между рамой и стеной. Феликс глубоко вдохнул, затем упираясь ладонями в деревянную раму, он с силой надавил.
Картина подалась вперед, а затем плавно отъехала в сторону, открывая перед ним черный провал. Это была дверь не в другое крыло больницы. Это была дверь в самое сердце тайны. И Феликс, преодолевая леденящий душу ужас, переступил через порог.
--
1653 слов.