2 часть.
Шаги за дверью затихли, растворившись в гулкой тишине коридора. Феликс, все еще прижатый к двери, сделал последнюю, тщетную попытку освободиться. Хёнджин приблизил лицо к его лицу, стирая и без того несуществующую дистанцию. В полутьме их взгляды сцепились. Хёнджин не просто смотрел — он буравил, ища в широких, испуганных глазах врача хоть крупицу того понимания, которого не было ни у кого.
Когда опасность миновала, Хёнджин убрал руки, будто обжегшись, и сделал шаг назад, в тень.
— Ты в курсе, что так хватать людей нельзя? И тем более убегать. Зачем? — голос Феликса дрожал, но не только от страха. В нем звучала сдавленная ярость и растерянность — Тебе хотят помочь! Потому что ты… суицидник. А я ненавижу суицидников.
Феликс замолчал, осознав грубость и жестокость своих слов.
Хёнджин усмехнулся.
— Ты никогда не поймешь. Никогда не испытывал того, что испытывал я. Ты ничего не знаешь.
— Так расскажи мне! Я твой…
— Мне не нужен врач! — сказал Хёнджин.— Вы все одинаковые. Только и умеете свои уколы ставить, свою ложную заботу разыгрывать.
— Но я хочу помочь! — настаивал Феликс, — Не стоит резать вены из-за плохих отношений с родителями, из-за учебы, из-за… из-за девушки, к примеру.
Хёнджин рассмеялся в ответ.
— Я не настолько дурак, чтобы из-за этого кончать с собой. Ты даже представить не можешь, из-за чего.
Феликс замер, слова застряли у него в горле. В этот миг дверь распахнулась. Два санитара вошли со спины. Прежде чем Хёнджин успел среагировать, длинная игла шприца вонзилась ему в шею. Его глаза, только что пылающие яростью, мгновенно остекленели. Колени подкосились, и тяжело рухнуло прямо в подставленные руки санитаров. Его поволокли прочь. Феликс же стоял, прижавшись спиной к двери, в немом, леденящем душу шоке, наблюдая, как исчезает в темноте коридора тот, кто только что дышал ему в лицо.
~~~~~~~~
Через четыре часа, Хёнджин пришел в себя от боли. Она была не точкой, а веществом, разливающимся по жилам, кристаллизующимся в мышцах, пульсирующей густой массой под кожей. Время — 22:47, так показывали часы, что висели на стене в его палате. Он знал, что его ждет. Попытка побега всегда каралась особым образом. Он знал, но все равно сбежал. Потому что даже надежда на мучения была слаще мертвой покорности.
В палату вошли те же двое. Без слов они подхватили его и усадили в инвалидное кресло. Ремни туго стянули на груди. Его повезли. Длинные, бесконечные белые коридоры сменяли друг друга, свет становился тусклее. Они дошли до глухого конца коридора, где на стене висела безвкусная картина с озером. Один из санитаров надавил на раму. Раздался тихий щелчок, и часть стены отъехала, обнажив черный провал и узкую лестницу, уходящую вниз. Холодный, затхлый воздух ударил в лицо.
Ад начинался не с огня, а с холода подземелья.
Дверь закрылась за ними, поглотив последний отсвет обычного мира. В этот момент мимо проходил Феликс. Краем глаза он уловил движение — картина с озером плавно вернулась на место, слившись со стеной. Он остановился.
«Показалось? Нет, слишком четко.»
Он подошел, протянул руку к резной раме…
— Феликс!
Он вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стоял директор клиники, доктор Кан.
— Ты почему здесь? Не время для прогулок. Пора отдыхать, разве нет?
Феликс быстро поклонился, пробормотал что-то невнятное и заторопился прочь, чувствуя на спине тяжелый, изучающий взгляд. Он спустился на первый этаж, к палате Хёнджина. Рука уже тянулась к ручке, когда из тени выступили три санитара. Один легонько придержал его локоть.
— Правил не знаете, доктор? — спросил тот, что покрупнее.
— Какие правила? — Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Вы же новенький, да? — вступил второй.
— Да, я…
— Теперь будете знать. Посещение пациентов в ночное время строго запрещено. Особенно таких, как этот.—Сказал третий.
— Но я его лечащий врач! Я должен видеть его состояние!
— Вам нельзя. — Из темноты снова возник директор Кан.
— У нас здесь особый распорядок, Феликс, — сказал директор— Ваше рвение похвально, но ночные визиты вне протокола. Прошу, идите отдыхать. Завтра — новый день.
Директор прошел мимо, и Феликс стиснул зубы до боли, чувствуя беспомощную ярость, и, бросив последний взгляд на закрытую дверь, покорно побрел в свою комнату. Но образ сдвигающейся картины жгло мозг.
~~~~~~~~~
Подземелье. Помещение, выдолбленное в скальном основании, больше походило на склеп или лабораторию безумного алхимика. Стены из грубого бетона, по которым сочилась влага. В центре — металлический стол, похожий на автомастерскую. Над ним — яркие, слепящие лампы-прожекторы. А напротив, за стеклом стояли другие врачи.
Хёнджина переложили на ледяной металл стола. Ремни из грубой кожи впивались в лодыжки, запястья, грудь, горло. Он лежал, обнаженный и беззащитный, под ослепительным светом, и смотрел сквозь стекло. Он знал, что там они. Администраторы его ада.
В микрофоне по залу разнесся спокойный, почти ласковый голос директора Кана:
— Хёнджин, ты вроде парень неглупый. Но убегаешь. Это… невежливо. Сегодня у нас для тебя особый сюрприз. Новый этап наблюдения.
За зеркальным стеклом, в проеме двери появилась фигура в дорогом костюме. Хёнджин замер. Сердце, бешено колотившееся от страха, на миг остановилось, а потом рванулось с новой, невыносимой силой. Это был его отец. Депутат Хван. Он стоял, положив руки в карманы брюк, и смотрел не на сына, а куда-то в сторону, с легкой, светской улыбкой, будто наблюдал за скучным спектаклем.
— Начинайте, — раздался в микрофоне его голос. Четкий, деловой, без единой эмоции.
— Отец? — хрипло вырвалось у Хёнджина. Потом громче, с мольбой, которая перекрыла весь стыд и гордость: — Отец! Папа, пожалуйста! Я буду послушным! Забери меня отсюда! Прости! ПРОСТИ!
Но человек за стеклом лишь кивнул директору, и улыбка на его лице стала чуть шире.
— Ты так не дергайся, Хёнджин, — посоветовал через микрофон директор. — Будет больнее. Сегодня мы просто оснастим тебя устройством слежения. Для твоей же безопасности. Маленький имплант. Радуйся, что не ставим сегодня полномасштабных опытов.
К столу подошел человек в хирургическом халате, но без маски. В руке он держал скальпель.
— Пожалуйста… — голос Хёнджина превратился в шепот. — Просто убейте меня. Убейте…
Его не стали слушать. Два ассистента грубо согнули ему правую ногу в колене, обнажив икру. Хирург без промедления, без обработки кожи спиртом, провел лезвием по коже.
Боль была не просто острой. Она была зрячей. Бело-красная полаяющая линия расцвела на теле, и за ней хлынула волна такого нечеловеческого страдания, что Хёнджин взревел. Не крикнул — именно взревел, как зверь в капкане. Его тело затряслось в судорогах, дергаясь на ремнях, пальцы скрючились, впиваясь ногтями в холодный металл стола. Он выл, захлебываясь собственными слезами и слюной, а за стеклом отец поправил галстук.
— Ты так не кричи, мешаешь сосредоточиться, — упрекнул директор.
Хирург работал быстро и грязно. Разрез был глубоким, через кожу и слой жира, до мышцы. Кровь не сочилась — она хлестала, горячая и алая, заливая стол, капая на бетонный пол. Пальцы в скользких перчатках раздвинули края раны, обнажив влажное, розово-красное нутро. И туда, в эту пульсирующую, живую плоть, хирург начал буквально впихивать устройство. Он не вставлял его, а именно втискивал, с усилием, раздвигая мышечные волокна. Хёнджин уже не кричал. Он издавал какой-то непрерывный, хриплый стон, глаза закатились, все тело билось в истерике, но сознание, предательское, кристально ясное, отказывалось покидать его. Он чувствовал каждый миллиметр движения инородного тела внутри своей ноги, чувствовал, как рвутся ткани, как холодный металл входит.
Потом началось зашивание. Иглой с толстой нитью, без анестезии, прямо по живой, кровоточащей плоти. Каждый прокол был новым ударом тока, каждый протяг нити — огненной пилой, рассекающей нервные окончания. Шов был грубым, корявым, стежки ложились неровно, растягивая и без того изуродованную кожу. Кровь пропитала нить, сделала ее липкой и тяжелой.
Когда все закончилось, икра представляла собой жуткий, опухший багровый шов, из-под которого сочилась сукровица. Ремни расстегнули. Хёнджин не двигался. Он лежал, глядя в ослепительный свет ламп, сквозь который уже не видел ни отца, ни директора. Он видел только бесконечную, вязкую пустоту, наполненную одним — пониманием, что этот кусок металла внутри него теперь навсегда. Что даже его собственная плоть больше не принадлежит ему. Что он — вещь. Подконтрольная, прослушиваемая, испорченная вещь.
--
1254 слов.