34 глава
По иронии судьбы единственной живой душой в этом новом, золочёном аду для неё стал Барс. Он не был другом. Он был прагматиком, солдатом, который видел в ней не соперницу или шлюху, а новый, сложный элемент системы, который нужно было интегрировать. И он помогал. Бесстрастно, эффективно. Если кто-то из младших командиров слишком явно саботировал её распоряжения, Барс «разбирался». Обычно хватало одного его появления и ледяного взгляда. Иногда – нет. Тогда за дверями кабинетов раздавались приглушённые крики и стук. На следующий день саботажник ходил с синяком и выполнял приказы беспрекословно. Барс был её молотом, а она – затачивающимся лезвием.
Он же стал её гидом по миру «верхушки». В один из дней он вошёл к ней в кабинет с двумя фарфоровыми чашками дымящегося кофе. На маленьком серебряном подносе лежали кусковой сахар в щипцах и несколько плиток настоящего шоколада. Для большинства обитателей базы это было несбыточной мечтой. Но она уже знала «меню». Отдельный повар для руководства готовил пасту с морепродуктами, лобстеров термидоре, нежные супы-пюре, и всегда – свежий, хрустящий хлеб и выпечку. Алкогольный шкаф ломился от коньяков, виски и дорогого вина. Доступ был круглосуточный, по желанию.
Барс показал ей, как составлять сводки, как фильтровать информацию, что важно докладывать Амиру немедленно, а что можно отложить. Они просидели три часа, разбирая ворох бумаг и цифр. Потом всё было аккуратно упаковано и отправлено Амиру, а они остались сидеть за опустевшим столом.
Она смотрела в свою остывшую чашку.
— Боюсь, Барс, — призналась она тихо, впервые позволив слабости прорваться наружу перед кем-то, кроме себя. — Боюсь, что всё это… мишура. Что в любой момент он поймёт, что ошибся, или просто наиграется. И меня снова спустят вниз. А там… там мне конец. Руслан не простит. Глеб добьёт. Остальные растопчут.
Барс долго молчал, разглядывая свою чашку.
— Тебе нужно сделать всё, чтобы этого не случилось, — сказал он наконец, без эмоций. — А для этого нужно перестать бояться и начать думать, как они. Как Амир.
Он сделал паузу, как будто взвешивая, стоит ли говорить дальше.
— И забудь слухи. Те, что про тебя и Амира. — Он посмотрел на неё прямо. — Это не так. Он взял тебя не потому что вы переспали. И не как куклу для показухи. Он видит в тебе потенциал. То, чего не видит никто другой. Даже ты сама. Мне не следовало этого говорить. Но это факт.
Его слова, произнесённые с его обычной, железной уверенностью, были как глоток свежего воздуха в затхлой комнате. Барсу можно было верить. Он был ближе всех к Амиру, знал его лучше всех.
Прошло ещё пару дней напряжённой работы, и однажды Барс, зайдя к ней, сказал без предисловий:
— За Амиром стоит человек. Выше. Главный. Тот, кто финансирует, кто связывает, кто принимает окончательные решения. Пришло время тебе с ним познакомиться.
Она представляла себе чудовище. Грубого, злого, ужасного старика с пустыми глазами, от которого пахнет смертью и деньгами. Барс, видя её напряжение, лишь сказал: «Он… достаточно хороший человек. По нашим меркам». Она не поверила до конца.
В день встречи её провели не в кабинет Амира, а в ещё более удалённую, тихую часть базы, в помещение, напоминавшее скорее гостиную в дорогом отеле: мягкие ковры, кожаные кресла, картины на стенах (не похабные, а пейзажи).
И он вошёл. Не чудовище. Мужчина лет пятидесяти, ухоженный, в идеально сидящем тёмном костюме без галстука. Его лицо было умным, с лёгкими морщинами у глаз, волосы с проседью аккуратно зачёсаны. Он улыбнулся ей, и улыбка была не злой, а скорее… заинтересованной.
— Маргарита, — произнёс он, и его голос был низким, бархатистым, без малейшего намёка на грубость. — Прошу, садись. Чай? Или, может, кофе?
Он сам подошёл к столику с серебряным сервизом, налил в тонкую фарфоровую чашку ароматного чая с жасмином и протянул ей. Действия были вежливыми, почти галантными.
— Как ты себя чувствуешь здесь? — спросил он, садясь напротив. — Амир говорит, ты быстро учишься.
Она осторожно отвечала, всё ещё ожидая подвоха, грубости, похабного намёка. Но их не было. Он спрашивал о её работе, о том, что она думает о системе логистики, даже поинтересовался, не тяжело ли ей даётся новая роль. Говорил с ней на «ты», но это «ты» не было фамильярным – оно было… естественным, как будто он сразу принял её в свой круг.
Это было страшнее, чем если бы он был монстром. Потому что монстра можно ненавидеть и бояться. А этого человека, с его спокойными манерами и умными глазами, было непонятно, как воспринимать. Он был самой опасной вещью в этом мире – рациональным, интеллигентным злом, которое не кричало и не било, а просто… управляло. И теперь, судя по всему, она тоже попадала в сферу его управления. И этот новый поворот был куда страшнее всех предыдущих, потому что означал, что игра вышла на уровень, где ставки были выше, чем просто жизнь или смерть. Здесь уже шла речь о душе. И она, кажется, только что сделала свою первую, неосознанную ставку.
После разговора с Боссом (так она мысленно стала его называть) она вышла к Барсу, который ждал её в соседней комнате. Её руки слегка дрожали, но внутри царила странная, ледяная ясность.
— Ну? — коротко спросил Барс.
— Он… не такой, — ответила она.
— Я же говорил. Пойдём. Выпьем.
Они зашли в их закрытую столовую. Барс налил два коньяка, дорогого, выдержанного. Она выпила залпом, ощущая, как огонь разливается по жилам, давая ложное, но необходимое тепло. Потом они молча сидели, каждый со своими мыслями.
К семи вечера, когда началось вечернее совещание у Амира, она собрала все свои силы в кулак. Отбросила страх, сомнения, остатки унижения. Она надела одно из своих самых строгих платьев-футляров и туфли на высоком, смертоносном каблуке. Вошла в кабинет с гордо поднятой головой, не опуская взгляд перед тяжёлыми взглядами Беркута и других. Села на своё место рядом с Амиром (не рядом-рядом, но ближе всех остальных) и начала докладывать.
Голос её звучал ровно, уверенно, без прежней дрожи. Она говорила о цифрах, о сроках, о слабых местах, которые выявила. Амир слушал, кивая, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнуло одобрение. Она видела, как Беркут сжимает челюсти, как другие обмениваются красноречивыми взглядами. Но она не сбилась. Она сделала это.
После совещания, когда все выходили, она почувствовала на себе пристальный взгляд. Глеб ждал её в полумраке дальнего коридора, ведущего к её крылу. Когда она поравнялась с ним, он резко шагнул вперёд, прижав её к стене, заблокировав руками пространство по бокам.
— Ну что, начальница, хорошо отыграла роль? Всех обвела вокруг пальца своим умным видом? — его шёпот был полон яда. — Только не забывай, под этой шёлковой тряпкой ты всё та же…
Он не успел договорить. Она не стала ждать оскорблений. Собрав все силы, она резко подняла колено, целясь точно между его ног. Удар пришёлся в цель с такой силой, что он задохнулся, его лицо исказила гримаса невероятной боли. Он заорал – тихо, хрипло, и ослабил хватку.
Но не отпустил. Сквозь боль он вцепился ей в горло, придавив к стене.
— Сука… я тебя…
Она не паниковала. Боль в горле, нехватка воздуха лишь обострили сознание. Она снова рванула коленом, на этот раз выше, сбоку, в ту же зону. Он завыл, и его пальцы разжались. Пока он, согнувшись пополам, захлёбывался от боли и ярости, она сделала то, чему учил её Амир в самом начале: использовать всё, что есть под рукой. Она с силой опустила каблук своей туфли ему на подъём ноги, а когда он инстинктивно наклонился ещё ниже, тем же каблуком, уже как молотком, ударила сверху вниз, в переносицу.
Раздался отвратительный хруст. Глеб рухнул на колени, хватая руками лицо, из разбитого носа хлынула кровь. Его вопль был уже полным животной агонии. Она не стала ждать, пока он опомнится. Развернулась и побежала по коридору, не оглядываясь, чувствуя, как её собственное сердце колотится где-то в висках.
Вечером, когда она уже сидела у себя, пытаясь привести в порядок дрожащие руки и смыть с каблука кровь, в её кабинет без стука ворвался Барс. Его лицо было искажено гневом, каким она его ещё не видела.
— Что ты наделала, идиотка?! — он рявкнул, хлопнув ладонью по столу. — Глеб приполз к Амиру с разбитой мордой! Он говорит, ты напала на него без причины, когда он мирно шёл по коридору! Ты что, совсем ебанутая? Ты думаешь, тебе всё сойдёт с рук?!
Он кричал, обвиняя её в глупости, в том, что она губит всё, чего с таким трудом добилась. Она сидела, опустив голову, и слушала. Потом, когда он на секунду замолк, переводя дух, она медленно подняла руку и отодвинула воротник своего платья.
На её бледной шее отчётливо виднелись тёмно-бордовые, свежие отпечатки пальцев. Синяки только начали проступать, но их форма и расположение не оставляли сомнений – это была попытка удушения.
Она не сказала ни слова. Просто смотрела на него.
Барс замер. Его ярость угасла, сменившись мгновенным, холодным пониманием. Он подошёл ближе, внимательно изучил следы.
— Он первый? — спросил он уже другим, ровным голосом.
Она кивнула.
— И что ты сделала?
— Сделала то, чему меня здесь учили, — тихо ответила она. — Защищаться любой ценой.
Барс отвернулся, прошелся по кабинету. Потом посмотрел на неё.
— Синяки сфотографирую. Дам Амиру. Больше ни слова никому. И впредь… — он сделал паузу, — …впредь носи с собой что-нибудь острее каблуков. Поняла?
Он ушёл, оставив её одну. Она сидела, глядя на закрытую дверь, и понимала, что только что прошла ещё один рубеж. Она не просто ответила на агрессию. Она ответила так, чтобы это запомнили. И теперь у неё был не только статус, но и первая, пусть и кровавая, победа в открытом столкновении. Победа, которая, возможно, стоила ей остатков человечности, но зато купила ей ещё немного времени и уважения. Пусть и уважения, замешанного на страхе.
Вскоре, уже глубоко за полночь, в её комнату резко постучали. Не Барс – стук был жёстким, требовательным. Она открыла. На пороге стоял Амир. Его лицо было тёмным от гнева, а за его спиной маячили фигуры Глеба с забинтованным носом и Барса, который стоял, сцепив челюсти, его взгляд был устремлён в пол.
— С нами, — бросил Амир, развернулся и пошёл по коридору к своему кабинету.
В кабинете Глеб, невзирая на боль, тут же начал орать, его голос, искажённый повреждёнными носовыми пазухами, звучал особенно мерзко:
— Эта сука, эта психованная шлюха, без причины набросилась! Я шёл, она подозвала, я подошёл, а она – бац! Ногой в пах! Потом каблуком! Смотрите, что она сделала! Я её даже не трогал!
Он тыкал пальцем в свою забинтованную, опухшую физиономию. Амир сидел за столом, его пальцы медленно барабанили по дереву. Он посмотрел на Барса.
— Ты говорил, что она защищалась. Что он её душил.
— Так и было, — глухо ответил Барс, не поднимая глаз.
— Ложь! — взревел Глеб. — Он покрывает её! Они там вдвоём всё и придумали! У неё же ни царапины!
Амир медленно поднялся из-за стола. Его движения были плавными, но в них чувствовалась сдерживаемая мощь. Он подошёл к Маргарите, которая стояла, стиснув руки в кулаки, стараясь не дрожать. Он не сказал ни слова. Просто резким движением схватил её за ворот платья и оттянул его в сторону, обнажив шею и верхнюю часть груди.
В свете яркой лампы над столом синяки проступали во всей своей «красе». Тёмно-фиолетовые, отчётливые отпечатки четырёх пальцев с одной стороны и большого пальца с другой. Следы были свежими, пугающе точными. Никакой «царапины» – это была метка грубой, мужской силы, пытавшейся перекрыть дыхание.
Амир замер, изучая их. Его лицо не изменилось, но в глазах что-то дрогнуло. Он отпустил ткань и повернулся к Глебу. Тот, увидев синяки, побледнел под своими бинтами.
— Это… это не я! Она сама! Наверное, с Барсом там душилась в углу, а теперь на меня валит!
— Заткнись, — тихо, но так, что в кабинете стало тихо, сказал Амир. Он посмотрел на отпечатки, потом на искажённое злобой и страхом лицо Глеба, потом на Барса. — Ты видел это сразу?
— Да, — кивнул Барс. — Когда пришёл к ней.
— Почему не доложил подробнее?
— Считал, что фактов достаточно. И что её реакция была адекватной угрозе.
Амир снова сел. Комната повисла в напряжённом молчании.
— Глеб, — произнёс Амир наконец. — Ты нарушил субординацию. Попытался применить физическую силу к сотруднику командного состава. И солгал в докладе. Это непростительно.
Глеб открыл рот, чтобы возразить, но Амир остановил его взглядом.
— Ты отстраняешься от оперативной деятельности на месяц. Направляешься на хозяйственные работы. И если я ещё раз услышу от тебя хоть слово в её сторону – ты покинешь базу. Навсегда. И мы оба знаем, что это значит. Всё. Выйди.
Глеб, пошатываясь, с лицом, полным бессильной ярости и страха, вывалился из кабинета.
Амир посмотрел на Маргариту.
— Ты поступила правильно, защитившись. Но каблук в лицо… это чрезмерно. В следующий раз – стреляй. Чище. Поняла?
Она кивнула, едва заметно.
— Иди. Отдыхай.
Она и Барс вышли вместе. В коридоре он тяжело вздохнул.
— Прости. Думал, он не полезет так открыто. И что Амир поверит мне на слово.
— Ничего, — сказала она. Её голос звучал устало, но уже без дрожи. — Теперь он знает. И все будут знать.
Она вернулась в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Шея горела. Но внутри, среди страха и усталости, зарождалось новое, твёрдое чувство. Её не просто защитили. Её защитили, потому что у неё были доказательства. Потому что она оказалась сильнее в этой конкретной схватке – и физически, и тактически. И теперь даже Амир признал её право на самооборону. Это было маленькой, но важной победой. Победой не жертвы, а бойца. И это знание было слаще любого признания.