33 глава
В 4 утра они были уже в машине. Напряжённое молчание, нарушаемое только рёвом двигателя и сухими докладами по рации. Задание прошло… как прошло. Не гладко, но без катастроф. Взрывчатку заложили, объект вывели из строя, контакта с силовиками избежали. Работали они жутко, но слаженно – как три шестерёнки в одном механизме, которые ненавидят друг друга, но вынуждены вращаться вместе. Обратная дорога была такой же тихой. Усталость брала своё.
Вернувшись на базу, Маргарита, отдав снаряжение, пошла докладывать Амиру. Она шла по пустому коридору, чувствуя, как от напряжения и адреналина начинают трястись поджилки. И тогда, проходя мимо полуоткрытой двери в подсобку у гаража, она услышала голоса. Руслан и Глеб. Сначала тихие, потом всё громче.
— …хорошо, что хоть не облажалась сегодня, твоя цыпочка, — это был голос Глеба, полный привычной язвительности.
— Заткнись, Глеб, — устало бросил Руслан.
— А что? Правда глаза колет? Она же у тебя на каждом задании только и делает, что подставляет свою тощую жопу, чтобы её прикрывали. Да и жопа-то уже всем здесь знакома, небось, дырявая, как решето, после всего здесь. Ты в эту дыру, когда ебешь её, хоть что-то чувствуешь? Или она уже как выеденное, растянутое говно?
Маргарита замерла, прислонившись к холодной стене. Слова били, как ножами, каждый удар – точнее предыдущего. Это была не просто злоба. Это была концентрированная, изощрённая мерзость, вывернутая наизнанку ненависть, направленная теперь не только на неё, но и через неё – на Руслана.
— Я сказал, заткнись! — голос Руслана сорвался на крик.
— А ты что сделаешь? Пожалуешься своей малышке? Она, наверное, уже привыкла, что на неё срут. Или, может, ей это даже нравится? Может, она специально подставляет свою шлюшью морду под плевки и под хуи, чтобы потом приходить к тебе и ныть, какая она бедненькая? Удобная позиция, блять.
Маргарита сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Слёзы, горячие и предательские, подступили к глазам. Она глубоко, судорожно вдохнула, заставила себя выпрямиться и, не оборачиваясь, пошла дальше, к кабинету Амира. Каждый шаг давался с невероятным усилием.
В кабинете Амир ждал. Он посмотрел на её бледное, подрагивающее лицо, на глаза, наполненные слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать.
— Докладывай, — сказал он, как обычно.
Она начала. Голос её срывался, она путалась в словах, но упорно продолжала, выдавливая из себя сухие факты: время, место, выполненные действия. Слёзы, наконец, перестали слушаться и покатились по щекам, смешиваясь с пылью и потом на её лице. Она докладывала и плакала, тихо, без рыданий, просто потому что не могла больше сдерживать эту смесь унижения, боли и адской усталости.
Когда она закончила, в кабинете повисла тишина. Амир смотрел на неё. Потом встал, подошёл к небольшому дивану у стены и кивнул.
— Садись.
Она, не сопротивляясь, опустилась на жёсткий диван. Он сел рядом, не близко, но и не далеко.
— Они не знали, что ты там, — констатировал он. — Но это не оправдание.
Она молча кивнула, вытирая лицо рукавом.
— Ты держишься. Держишь их. Но это не может длиться вечно. Они, как два кобеля, будут рвать друг друга, а ты будешь между ними, и каждый раз тебе будет больнее.
Он помолчал, глядя куда-то в пространство.
— У меня есть предложение. Неприятное. Опасное для тебя. Но оно может изменить расклад.
Она подняла на него глаза, не понимая.
— Я хочу, чтобы ты стала моей правой рукой. Неофициально. Ты будешь присутствовать на всех планерках, знать все детали операций до их начала, координировать связь между группами, принимать донесения первично. Фактически – мой заместитель по внутренней работе. Без звания, но с реальной властью и доступом.
Он посмотрел на неё прямо.
— Они этого не простят. Ни Руслан, ни Глеб, ни старики вроде Беркута. Для них ты навсегда останешься шлюхой, которую подняли выше её места. Ты станешь главной мишенью для зависти, злобы и подковёрных игр. Это будет в тысячу раз тяжелее, чем то, что было. Но это единственный способ вырвать тебя из этого порочного круга между ними. И дать тебе реальную силу, чтобы больше никогда не быть просто пешкой или яблоком раздора.
Он говорил холодно, расчётливо, выкладывая перед ней страшную правду. Это было предложение продать душу ещё раз, но уже за другую, куда более высокую цену. Цену полного одиночества на вершине этой грязной пирамиды.
Маргарита сидела, глядя на свои руки. В ушах ещё звучали слова Глеба. Она чувствовала вкус слёз на губах. Она была такой уставшей. Уставшей от драк, от оскорблений, от необходимости постоянно быть цементом, скрепляющим двух ненавидящих друг друга мужчин. Уставшей быть жертвой.
Она медленно подняла голову и посмотрела Амиру в глаза.
— Я согласна.
Больше не было сил бороться за место в стае. Если уж быть изгоем, то быть им на самой вершине. Где хотя бы можно диктовать правила. Или умереть, пытаясь. Но уже не в грязи, не под похабный смех в подсобке. Амир кивнул, как будто ожидал этого ответа. В его глазах не было ни одобрения, ни сожаления. Было лишь принятие факта. Его инструмент делал новый, опасный выбор. И он был готов с этим работать.
Он взял её под локоть твёрдой, не знающей возражений хваткой и повёл её мимо знакомых коридоров. Они шли вглубь базы, в сектор, куда она никогда не заходила. Здесь было тише, чище, двери были массивнее и располагались реже. Здесь жили только Амир, Барс и пара других высших командиров. И теперь – она.
Новая комната заставила её замерть на пороге. Она была просторной. Не просто «больше предыдущей», а по-настоящему большой. Чистый ламинат на полу, а не голый бетон. Настоящая двуспальная кровать с ортопедическим матрасом и тумбочками. Письменный стол с креслом. Небольшой, но целый диван. Даже маленький холодильник и электрический чайник стояли в углу на тумбе. И – немыслимая роскошь – собственная душевая кабина за матовой стеклянной перегородкой в дальнем углу.
— Привыкай, — коротко бросил Амир и вышел, оставив её одну посреди этого непривычного пространства. Дверь закрылась с тихим, но надёжным щелчком высокотехнологичного замка.
***
Следующее утро началось с того, что в дверь постучали. Негромко. Вошёл Барс. В руках у него был большой, дорогой на вид кожаный саквояж. Он поставил его на кровать, открыл.
— От Амира. Одежда. Носи.
Маргарита заглянула внутрь и замерла. Это не была камуфляжная или спортивная форма. Это была… нормальная, даже красивая женская одежда. Изысканное, дорогое нижнее бельё: пять комплектов, откровенных, из шёлка и кружева, явно подчёркивающих фигуру. Три коротких, облегающих платья из плотной трикотажной ткани. Две мини-юбки, одна из кожи, другая из тонкой шерсти, такие короткие, что их можно было назвать лишь поясом. Строгий, но безупречно сидящий пиджак к одной из юбок. Стильные облегающие штаны-клеш, несколько тонких кофт и футболок из мягкого хлопка и кашемира. И обувь – четыре пары каблуков разной высоты, от изящных лодочек до босоножек на шпильке. Внизу лежали две пары роскошных, почти прозрачных пижам и тяжёлый, мягкий халат из махрового велюра.
Она подняла на Барса потрясённый взгляд.
— Это… Барс, вы меня не на роль… проститутки, случайно, берёте? Для каких-то… переговоров?
Барс, обычно невозмутимый, фыркнул, и на его лице мелькнула редкая тень настоящей усмешки.
— Нет. Амир не торгует телом. По крайней мере, не в прямом смысле. Одевайся. Привыкай выглядеть соответственно новому статусу. Твоё тело – теперь часть твоего имиджа. Сильного. Контролируемого. Неприкосновенного. Поняла?
Она поняла. Это был ещё один инструмент. Дорогой, красивый, оттачивающий её новую роль. Она выбрала один из тех кружевных комплектов белья, облегающие чёрные штаны-клеш, простую белую футболку из тончайшего хлопка и пиджак. Обулась в самые низкие, но изящные каблуки. В зеркале в душевой она увидела другую себя. Не солдата. Не жертву. Молодую женщину. Строгую, собранную, с осанкой, которую заставили выпрямить месяцы муштры, но теперь одетую в дорогую, подчёркивающую каждую линию тела одежду. Это было и красиво, и пугающе.
Когда она вышла из душевой, Барс, ожидавший её у двери, не смог сдержаться. Его взгляд, обычно быстрый и оценивающий, задержался на ней. Он откровенно, с нескрываемым мужским интересом, оглядел её с ног до головы, и его рот на мгновение слегка приоткрылся от непроизвольного удивления. Потом он поймал себя, снова нахмурился, но впечатление было произведено.
Они шли по коридору к штабному крылу, и её каблуки отчётливо стучали по полу, привлекая внимание редких прохожих. Она чувствовала на себе их взгляды – недоумённые, завистливые, похотливые. Барс шёл рядом, его присутствие было щитом, но и подтверждением её нового статуса.
Перед дверью в оперативный зал, где должна была состояться её первая планерка, она вдруг остановилась.
— Барс, — тихо сказала она, не глядя на него. — Вы… ты тоже считаешь меня шлюхой? Дыркой, которую все использовали и теперь вот так… нарядили?
Барс обернулся. Его лицо было серьёзным. Он смотрел на неё не как на женщину в этот момент, а как на коллегу.
— Я считаю тебя тем, кого Амир выбрал на эту роль, — ответил он честно. — А Амир не выбирает дурочек или просто шлюх. Ты выжила там, где многие сломались бы. Ты удержала двух упырей от взаимного убийства, хоть и ненадолго. У тебя есть сталь внутри. А это бельё и каблуки… это просто новая униформа. Более сложная, чем камуфляж. И более опасная. Потому что теперь тебя будут ненавидеть не только за то, что ты слабая, но и за то, что ты сильная и выглядишь так, будто тебе это далось легко. Выдержишь ли ты – не знаю. Но шлюхой я тебя не считаю. Слишком много крови и боли я на тебе видел для этого.
Он открыл дверь и пропустил её вперёд. В зале за столом уже сидели Амир, Беркут и ещё пара командиров. Все обернулись. Тишина повисла густая, как смог. В ней читалось всё: шок, презрение, любопытство, злоба. Маргарита сделала шаг вперёд, её каблук чётко стукнул по полу. Она подняла голову и встретила взгляд Амира. Он был ледяным и одобрительным одновременно. Игра началась. И на кону была уже не просто её жизнь, а её новая, страшная и одинокая власть.
Дальше началась новая реальность. Реальность, где каждый её шаг, каждое слово, даже взгляд, были под прицелом. Планерки были адом молчаливой агрессии. Беркут и другие ветераны смотрели сквозь неё, как будто её не существовало, отвечая напрямую Амиру, игнорируя её вопросы. Руслан, когда их пути пересекались (а Амир намеренно сталкивал их по рабочим вопросам), был нем и холоден, как камень. Его взгляд скользил по её новой одежде с таким отвращением, будто видел не шёлк и кашемир, а старую, засохшую кровь. Глеб… Глеб был единственным, кто не молчал. Он не орал, не угрожал. Он шептал. Проходя мимо, он ронял ей на ухо фразы, от которых кровь стыла в жилах: «Ну что, принцесса, в новых трусиках не жмёт?», «Как там, наверху, воздух пьянит? Или уже привыкла к запаху дерьма, который мы тут внизу копаем?», «Амир, небось, уже опробовал новую игрушку? Дорогие игрушки любят беречь, но иногда всё же… играют».
Её власть была призрачной. Приказы, которые она отдавала через Барса, выполнялись с задержкой, с саботажем, «по-своему». Её попытки наладить логистику или координацию натыкались на стену «непонимания» и «технических сложностей». Она была ширмой, красивой куклой, которую поставили на самое видное место, чтобы показать остальным: смотрите, чего можно достичь, если угодить. И все прекрасно понимали, чем она «угодила».
Но она держалась. Каждое утро она надевала свою новую «униформу», наносила лёгкий макияж (косметику тоже прислали), и выходила в мир, который её ненавидел. Она училась. Впитывала информацию, как губка. Запоминала имена, связи, слабые места в системе безопасности, финансовые потоки. Амир давал ей доступ ко всему, и она использовала это с холодной, отчаянной жадностью. Она понимала: её сила будет не в приказах, а в знаниях. В том, что она будет знать больше всех.
Однажды вечером, когда она засиделась за отчётами в своём новом кабинете (маленькая комнатка рядом с залом совещаний), дверь открылась без стука. Вошёл Глеб. Он закрыл дверь и прислонился к ней, скрестив руки.
— Ну что, начальница, как успехи? Всех уже построила?
— Что тебе, Глеб? — её голос звучал устало, но ровно.
— Скучно. Руслан ходит, как призрак, никто не орёт, не дерётся. Развлекаешься как?
— Выходи.
— А не хочешь развлечься по-настоящему? — он сделал шаг вперёд. — Видишь ли, у меня теория. Что Амир тебя держит не для бумажек. А для… демонстрации. Что даже самая грязная, истоптанная шлюха, если её хорошо отмыть и нарядить, может сойти за породистую суку. Но суть-то не меняется. И рано или поздно её снова спустят в общую стаю. И тогда… — он ухмыльнулся. — Интересно, будут ли эти твои кружева так же красиво рваться, как старые треники?
Она не отводила взгляд. Просто смотрела на него. Потом медленно открыла верхний ящик стола. Не спеша, достала пистолет – не табельный «Макаров», а компактный «Глок», который выдал ей Амир. Положила его на стол перед собой, не направляя.
— Теория интересная, Глеб. А у меня другая. Что тех, кто мешает работе, здесь убирают. Независимо от звания и заслуг. «Шерхан» тому пример. Выйди. И впредь заходи только по делу.
Он посмотрел на пистолет, потом на её лицо. Ухмылка сползла. В его глазах промелькнуло не уважение, а новая оценка. Не как женщины. Как угрозы.
— Играешь в крутую, — пробормотал он. — Ладно. Посмотрим, как долго продержишься.
Он вышел. Она сидела ещё долго, глядя на закрытую дверь, положив ладонь на холодный металл «Глока». Он был прав в одном – её держали на показ. Но она не собиралась быть просто украшением. Она собиралась стать гвоздём, на котором держится вся эта конструкция. Или тем молотком, который её разобьёт. Но уже по своей воле. И ради этого стоило терпеть ненависть в глазах Руслана и ядовитый шёпот Глеба. Потому что в конце этого пути, возможно, ждала не любовь и не прощение, но нечто более ценное в этом аду – настоящая, неколебимая власть над собственной судьбой.