24 глава
Глеб, к своему явному неудовольствию, оказался в роли временного опекуна и тюремщика в одном лице. Через пару часов после их визита к Руслану он грубо ткнул пальцем в сторону двери:
— Иди поешь. Не будешь жевать – сил не будет. Да и смотреть на твоё осунувшееся лицо тошно.
В столовой на неё снова косились, но теперь взгляды были другими – не только с ненавистью, но и с опаской. Слухи о ночной перестрелке и поимке «Тихого» уже поползли по базе. Маргарита, не глядя ни на кого, быстро съела свою порцию и вернулась в комнату Глеба. К Руслану он её пока не пускал, мотивируя это тем, что «Хирург возится, нечего там путаться под ногами».
Следующая неделя превратилась в странный, изматывающий ритуал. Глеб, явно не зная, что ещё делать с ней, решил «держать её в тонусе». Поскольку оружие было под запретом, а выходить за пределы его комнаты и коридора до медпункта не разрешалось, он начал тренировать её… в рукопашном бою. В тесном пространстве между кроватью и столом.
Он был безжалостным инструктором. Он показывал приём один раз, коротко и жёстко. Потом заставлял её повторять снова и снова, и каждый раз находил, к чему придраться.
— Руку выше, дура! Ты что, хочешь, чтобы тебе её сломали? — он бил её по предплечью, не сильно, но чувствительно. — Бёдра! Используй бёдра, а не спину, кретинка! Ты не дрова колоть пришла!
— Он учил меня так же, — как-то пробормотала она, имея в виду Амира.
— Амир делал из тебя инструмент, — огрызнулся Глеб. — А я пытаюсь сделать так, чтобы ты не сломалась при первом же щелчке по носу. Разница.
Он заставлял её отжиматься, приседать, отрабатывать удары и блоки до седьмого пота. И всё это сопровождалось непрекращающимся потоком оскорблений: «бестолковая корова», «медлительная тварь», «у тебя реакция как у спящей улитки». Но в этих оскорблениях, как ни странно, уже не было той личной, похабной злобы. Была грубая, раздражённая требовательность. Он, как ни крути, вкладывал в неё время и силы.
Однажды, отрабатывая захват сзади, он, устав от её неуклюжих попыток вырваться, резко прижал её к стене, имитируя удержание. Его лицо было в сантиметре от её затылка. И он, тяжело дыша ей в волосы, вдруг процедил сквозь зубы:
— Ну что, шлюха, почувствовала, как здоровый мужик сзади прижимает? Не то что твой хромой Руслан. У меня-то хуй, небось, встал от такой близости. Давай, попробуй вырваться. Может, получится, если будешь тереть своей потной жопой мне в пах.
Это было слишком. Слишком похоже на прошлое, на его же собственные угрозы. Она замерла в его захвате, всё её тело напряглось. Потом, не сказав ни слова, она резко дёрнулась, он на секунду ослабил хватку, и она выскользнула. Не оглядываясь, она вышла из комнаты и быстрым шагом направилась в туалет.
Глеб сначала хотел крикнуть ей вдогонку очередное оскорбление, но что-то в её спине, в этой внезапной, молчаливой твёрдости, остановило его. Он постоял секунду, чертыхнулся и пошёл за ней.
Он нашёл её не в общей уборной, а в том же маленьком санузле рядом с лазаретом. Она стояла, прислонившись лбом к холодному зеркалу над раковиной, и плакала. Не рыдала, а тихо, беззвучно, слёзы просто текли по её щекам и капали в раковину. Её плечи слегка вздрагивали.
Глеб остановился в дверях. Он смотрел на неё, и на его обычно каменном лице появилось выражение крайнего неудобства, почти растерянности. Он явно не знал, что делать с плачущей женщиной.
— Ну что ревёшь? — пробормотал он, но уже без злобы. — Я же пошутил.
— Это не шутка, — выдохнула она, не оборачиваясь, голос был сдавленным. — Для тебя – шутка. Для меня… ты знаешь, что для меня.
Он замолчал. Потом тяжело вздохнул.
— Ладно. Перегнул. Забудешь.
— Я не могу это забыть! — она обернулась, и её лицо, заплаканное и бледное, было полно боли. — Ни твои шутки, ни то, что было в камере, ни душевую! Это всё здесь! — она ударила себя кулаком в грудь. — И ты каждый раз этим пользуешься! Как козырем!
Он смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Не раскаяние. Скорее, досадливое понимание, что он, сам того не желая, ткнул пальцем в незажившую рану. И что эта рана делает её уязвимой, а значит, и его задачу по её защите сложнее.
— Слушай, — сказал он наконец, скрестив руки. — Я – ублюдок. Я знаю. Мне нравится быть ублюдком. Это моя работа – быть самым большим мудаком здесь, чтобы все боялись и не лезли куда не надо. Но… — он запнулся, ища слова. — Но сейчас твоя жизнь и жизнь того долбоёба Руслана на мне висят. А для меня приказ и долг – выше всего. Даже выше моего… удовольствия поиздеваться. Так что давай договоримся. Я буду учить тебя так, чтобы ты выжила. Без этих шуток. А ты… перестанешь реветь по каждому поводу и будешь учиться. Потому что следующий, кто на тебя нападёт, шутить не станет. Договорились?
Он протянул ей не руку, а смятую пачку бумажных салфеток, валявшуюся на тумбочке. Она взяла одну, вытерла лицо. Взгляд её был ещё влажным, но уже твёрдым.
— Договорились.
С той минуты тренировки изменились. Оскорбления остались («левая рука как тряпка!», «куда смотришь, слепая?»), но похабные «шутки» исчезли. Он стал ещё требовательнее, но… справедливее. И в этой новой, грубой, но лишённой сексуального подтекста динамике, между ними начало возникать что-то, отдалённо напоминающее уважение. Осторожное, вынужденное, но настоящее. Он видел, что она гнётся, но не ломается. А она понимала, что за его грубой маской скрывается профессионал, который, пусть из самых меркантильных соображений, действительно пытается дать ей шанс выжить в этом аду. И этот шанс был теперь дороже любых извинений.