25 глава
В один из дней, когда Глеб ненадолго отлучился по вызову Амира, Маргарита рискнула сходить в столовую одна. На обратном пути, в полумраке дальнего коридора, её остановил Беркут – один из «стариков», угрюмый и молчаливый мужик, чей племянник, как потом выяснилось, был в той самой группе и погиб на задании.
Он не сказал ни слова. Просто шагнул вперёд и со всей дури ударил её по лицу. Пощёчина была смачной, оглушающей. Она отлетела к стене, в глазах потемнело, на губе тут же выступила кровь.
— Это за наших, падла, — прохрипел он, плюнул ей под ноги и ушёл.
Она вернулась в комнату, прижимая к щеке холодный рукав, пытаясь заглушить жгучую боль и унижение. Когда Глеб вернулся, он заметил красный отпечаток пальцев и припухлость сразу.
— Это что? — его голос стал опасным, низким.
— Беркут, — прошептала она, опуская глаза.
— За что?
— Сказал… за погибших.
Глеб долго молчал, его челюсти работали. Потом он резко развернулся и вышел. Вернулся через полчаса, лицо было мрачным.
— Ничего не могу сделать. Он выше по рангу. Старая гвардия. Амир его не тронет без железных улик. — Он сказал это с таким отвращением к собственной беспомощности, что это было красноречивее любых слов. — Придётся терпеть. И не ходить одной.
Вечером того же дня, вернувшись из душа, Глеб замер на пороге. Комната освещалась только одной тусклой лампой над столом. Маргарита сидела на краю его кровати, поджав под себя ноги. Она была только в нижнем белье – простом белом лифчике и таких же трусиках. Тело, несмотря на все лишения, сохранило юную, хрупкую красоту: тонкая талия, изящные изгибы бёдер, бледная, почти фарфоровая кожа. Мокрые волосы темными прядями спадали на плечи, капли воды медленно скатывались по ключицам.
Он закрыл дверь и сел рядом, не прикасаясь к ней. Долго молчал, глядя куда-то в сторону.
— Холодно, — наконец произнёс он негромко, не как вопрос.
— Немного, — она ответила, не глядя на него.
— Сегодня… извини. Что не смог ничего сделать с Беркутом.
— Ты и не должен был.
Он повернул голову и посмотрел на неё. Его взгляд был пристальным, изучающим, но без привычной похабности.
— Ты странная. Должна была бы ненавидеть меня. А ты… просто сидишь тут.
— Я устала ненавидеть, — сказала она просто. — Ненависть ничего не меняет. Она только жжёт изнутри.
Он протянул руку и осторожно, почти неуверенно, провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, рядом с синяком от пощёчины.
— Красивая всё равно. Даже с фингалом.
Его пальцы медленно спустились ниже, скользнули по ремешку лифчика, а затем ладонь легла на её грудь поверх ткани. Он не сжимал, не мял. Он просто лежал там, чувствуя её тепло и лёгкую дрожь. Потом его большой палец начал медленно, почти лениво водить по кругу, нащупывая твёрдый, набухший сосок под тканью, играя с ним.
Она не отстранилась. Не застыла. Она просто закрыла глаза и глубже вдохнула. Это прикосновение было не похоже на всё предыдущее. Оно было… любопытствующим. Почти нежным, в его понимании этого слова.
— Боишься? — спросил он тихо.
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты сейчас не хочешь причинить боль. Ты… проверяешь.
Он хмыкнул, но не стал спорить. Его пальцы ещё немного поиграли с её грудью, потом он убрал руку.
— Ладно. Сидеть тут в трусах – простудишься. Одевайся. Выведем тебя на пять минут, на воздух. Развеяться. А то здесь стены давят.
Он дал ей натянуть тренировочные штаны и кофту, и они вышли через чёрный ход на маленький, захламлённый задний двор базы. Ночь была холодной и звёздной. Они сделали несколько шагов от стены, и тут Глеб резко остановился, его тело напряглось.
У стены, в тени, курил Беркут. Он увидел их и медленно выдохнул дым, его взгляд скользнул по Маргарите, потом остановился на Глебе. В воздухе повисло тяжёлое, враждебное молчание.
Глеб почувствовал, как мышцы на спине Маргариты напряглись рядом с ним. Она не отступила. Вместо этого она повернула к нему голову и тихо, но чётко сказала:
— Я хочу пить. Принеси мне воды.
Это была не просьба. Это был приказ, замаскированный под бытовую нужду. Глеб посмотрел на неё, потом на Беркута, курящего в тени. Его инстинкты кричали не оставлять её одну. Но в её глазах читалась не просьба, а твёрдая решимость. Он кивнул, один раз, коротко.
— Быстро. Не двигайся с места.
И, бросив на Беркута последний предупреждающий взгляд, он развернулся и ушёл в сторону кухни.
Маргарита сделала шаг вперёд, потом ещё один. Она подошла к Беркуту так близко, что видела каждую морщину на его обветренном лице, каждый седой волосок в щетине. От него пахло крепким табаком и чем-то горьким – полынью или дешёвым самогоном.
Беркут не отодвинулся. Он смотрел на неё сверху вниз, его глаза в темноте были похожи на две чёрные, ничего не выражающие пуговицы.
— Что надо, девка? — его голос был низким, хриплым, но без той животной похабщины, что была у других.
— Вы ударили меня сегодня, — сказала она ровно, без вызова.
— Заслужила.
— Возможно. Но я хочу понять. Вы ненавидите меня лично? Или просто нужно было выместить злость на том, кто под руку попался?
Он прищурился, затянулся, выпустил дым струйкой ей почти в лицо. Она не отпрянула.
— Ты думаешь, с тобой тут церемониться будут? Из-за тебя и твоего ублюдка люди погибли. Мой парень там был. Молодой ещё. Глупый.
— Я не виновата в его смерти, — сказала она, и её голос дрогнул, но не от страха. — Мы все попали в засаду. Нас предали. Так же, как и вас сейчас пытаются стравить со мной.
Он молчал, изучая её. Его взгляд был другим – не похоть молодняка, не злоба Глеба. Это был взгляд уставшего, видавшего виды мужчины, который оценивал не тело, а суть.
— Говоришь умно. Для шлюхи.
— Я не шлюха, — ответила она просто. — Я жертва. Как и вы все здесь, в какой-то мере. Только вы добровольно пришли в этот ад, а меня в него втолкнули.
Он фыркнул, но в этом звуке было скорее горькое признание, чем насмешка.
— Добровольно… — протянул он. — Голод, долги, тюрьма – какое уж тут добровольно. Ладно. Ты что, извиняться пришла?
— Нет. Я пришла сказать, что ваша злость направлена не туда. Бейте того, кто вас предал. Кто подставил вашего парня. А не того, кто просто оказался рядом и выжил.
Она стояла так близко, что чувствовала исходящее от него тепло. Он смотрел на неё, и вдруг его жесткое лицо смягчилось на миллиметр.
— Смелая. Глупая, но смелая. Глеб тебя научил так говорить?
— Нет. Жизнь.
Он откинул окурок, раздавил его сапогом.
— Ладно. Убирайся. Пока я не передумал и не дал тебе по другой щеке.
— Вы больше не будете меня трогать? — спросила она, не уходя.
— Пока не буду. Дальше – посмотрим. Теперь вали. И передай Глебу, что он дурак, если думает, что может тебя защитить от всех.
В этот момент вернулся Глеб с пластиковым стаканом воды. Он замер в нескольких шагах, увидев, как они стоят – близко, почти интимно, но без агрессии. Маргарита повернулась и пошла к нему, взяла стакан, отпила.
— Всё в порядке? — сквозь зубы спросил Глеб, его взгляд прилип к Беркуту.
— Всё. Пойдём.
Они пошли обратно. Глеб шёл молча, но его спина была напряжённой. В комнате он резко обернулся к ней.
— О чём вы говорили?
— О смерти. И о том, куда направлять ненависть, — ответила она, садясь на кровать. — Он… не такой, как другие. Он просто… усталый и злой. И ему не на кого больше злиться.
Глеб смотрел на неё, и в его глазах впервые промелькнуло не раздражение, а что-то вроде уважения.
— Ты… рисковый человек, Маргарита. Идиотский, но рисковый. Ложись спать.
Но в ту ночь он сам долго ворочался, глядя в потолок. Беркут был опасен, но предсказуем. А эта девчонка… она была непредсказуема. И в этой непредсказуемости таилась новая, незнакомая ему опасность.