27 глава
Она очнулась от пронзительной, всепоглощающей боли, но в этот раз боль была знакомой, почти успокаивающей – она означала, что она жива. Сознание возвращалось медленно. Сначала – запах. Не больничный антисептик, а табак, старое дерево, мужской пот и что-то ещё… кожевенное? Потом – тактильные ощущения. Она лежала не на стандартной жёсткой койке, а на чём-то более мягком, под настоящим, хоть и грубым, шерстяным одеялом. И она была голая под ним.
Она открыла глаза. Потолок был деревянный, низкий, из тёмных балок. Не её комната, не Глеба, не лазарет. Она медленно повернула голову, и боль пронзила череп, заставив её застонать.
— Не дёргайся.
Голос был низким, хриплым, но без угрозы. Беркут сидел на краю кровати, на простом деревянном табурете. Он был одет – в застиранную футболку и камуфляжные штаны. Его лицо, обычно суровое, сейчас выглядело усталым, но спокойным. Он смотрел на неё не как на объект, а как на… задачу, которую нужно было доделать.
— Где… — её голос был хриплым шёпотом.
— У меня, — отрезал он. — Принесли тебя вчера. Хирург приходил, зашивал, колол. Сказал, три ребра треснуты, сотрясение, куча ссадин. Но жива. Повезло.
Он помолчал, давая ей осознать.
— Всё вскрылось. «Шерхан». Его взяли, когда он пытался смыться. Дал показания. Про всё. И про засаду в лесу, и про «Тихого», и про то, как его завербовали конкуренты Амира. Даже про то, как сломал вам замок и подбросил крысу. Сопляк, оказалось, на диктофон их разговоры записывал, на чёрный день. Глупый.
Он говорил монотонно, как зачитывал сводку. Но в его словах была окончательность. Кошмар, длившийся неделями, закончился. Предатель найден. Их имена очищены.
Свет из маленького, но чистого окна падал на пол, выхватывая из полумрака комнаты пылинки, танцующие в воздухе. На улице светило солнце. Неяркое, осеннее, но настоящее солнце. Она не видела его так, без решётки или через грязное стекло, уже кажется, целую вечность.
На её избитом, опухшем лице дрогнули мышцы. Уголки губ поползли вверх. Это не была улыбка радости. Это была гримаса горького, невероятного облегчения. Слёзы выступили на глазах, но они были тихими, почти незаметными.
Беркут, видя это, молча налил воды из глиняного кувшина в простую кружку. Он пододвинулся, осторожно, одной сильной рукой приподнял её за шею и плечи, поддерживая, а другой поднёс кружку к её губам.
— Пей. Маленькими глотками.
Она пила, и вода была прохладной и чистой. Он держал её уверенно, без смущения, как держал бы раненого товарища. Потом уложил обратно.
— Комната… большая, — прошептала она, осматриваясь. Действительно, это было не обычное жильё бойца. Пространство было раза в полтора больше стандартного. Кроме кровати, почти двуспальной, но простой, стоял поношенный кожанный диван, низкий столик к нему, массивный письменный стол с венским стулом, пара полок с книгами (неожиданно) и какими-то личными вещами.
— Да, — коротко согласился он. — Заслуженная. За стаж. И за то, что не лезу в драки, как молодняк. — Он посмотрел на неё, его взгляд скользнул по контуру её тела под одеялом. — Твоё тело, кстати, достаточно красивое. Для такого… избитого состояния. — Он произнёс это без похабного намёка, скорее, как констатацию факта, и усмехнулся одной стороной рта – сухо, беззлобно. — Жалко, что его так часто портят.
Он встал, подошёл к столу, взял что-то.
— Вот. Глеб вернулся. Бесновался. Руслан из медпункта рвётся, но его держат. Тебе пока лучше здесь. Спокойнее. — Он положил на тумбочку рядом с кроватью её чистую, выстиранную и заштопанную одежду. — Как сможешь – одевайся. Есть захочется – скажи.
Он вернулся на свой табурет, как будто собираясь нести дальше свою вахту. Но теперь в его позе не было враждебности. Была лишь тяжёлая, усталая ответственность человека, который случайно оказался в эпицентре бури и теперь чувствовал себя обязанным довести дело до конца. И для Маргариты в этой грубой, немой опеке было больше безопасности и покоя, чем в любых словах Глеба или в молчаливой ярости Руслана. Буря миновала. И солнце, пусть и холодное, наконец-то выглянуло.