13 глава
Его имя, вырвавшееся из её губ шёпотом, прозвучало в тишине комнаты как выстрел. Не громкий, но разрывающий всё.
Амир, сидевший на краю кровати, вздрогнул, будто её голос был раскалённым железом, коснувшимся его кожи. Он медленно обернулся. В полутьме его лицо было искажено не яростью и не страстью. На нём читалась какая-то странная, почти испуганная потерянность. Как будто он, человек, всегда знавший следующий шаг, вдруг оказался в абсолютной пустоте.
— Молчи, — его голос вышел хриплым, сорванным. Не приказом. Скорее, мольбой. Мольбой остановить то, что уже пошло не так.
Но она не могла молчать. Её тело всё ещё горело, ещё пульсировало от него, а в душе что-то надломилось окончательно, открывая путь не мысли, а чистому, инстинктивному чувству.
— Амир, — она повторила, уже чуть громче, и села, не прикрываясь, спуская ноги с кровати рядом с ним. Её голое плечо почти касалось его спины. — Что теперь?
Эти три слова были страшнее всего. Они обнажали всю чудовищность произошедшего. Это не была случайность. Не была минутной слабостью. Это был прорыв плотины, и теперь бурный поток смывал все прежние границы, оставляя их на голом, опасном берегу неопределённости.
Он резко встал, отвернувшись, и начал торопливо натягивать штаны. Его движения были резкими, почти паническими.
— Ничего. Ничего не изменилось.
— Врёшь, — выдохнула она, и в её голосе впервые зазвучала не покорность, не вызов, а простая, горькая правота. — Всё изменилось. Ты знаешь это.
Он замер, застёгивая ремень. Его спина, широкая и сильная, была напряжена до предела.
— Это была ошибка. Слабость. Её больше не повторится.
— А если я захочу, чтобы повторилось? — она поднялась и встала перед ним, всё ещё обнажённая, не давая ему спрятаться за одежду или за статус.
Он посмотрел на неё. В его глазах бушевала война. Война между железной дисциплиной солдата и первобытным правом мужчины, только что обладавшего женщиной. Между холодным расчётом и тем тёплым, влажным воспоминанием, что всё ещё жило на его коже и под ней.
— Ты не понимаешь, что говоришь. Это кончит смертью. Моей или твоей. Или обоих.
— Мы и так уже мертвы, — сказала она просто. — Ты убил меня тогда. Я убила себя, придя сюда. А сейчас… сейчас мы просто… ожили. Ненадолго.
Она протянула руку и коснулась его груди, над сердцем. Его мышцы вздрогнули под её пальцами, но он не оттолкнул её.
— Я не прошу тебя любить меня. Я не знаю, что это. Но я знаю, что хочу, чтобы ты снова коснулся меня. Не как наставник. Не как бог. Просто как… ты.
Амир закрыл глаза, как будто её слова причиняли ему физическую боль. Он поймал её запястье, но не чтобы сбросить руку. Его хватка была крепкой, почти болезненной, но в ней не было насилия. Было отчаяние.
— Ты сводишь меня с ума. Ты уничтожаешь всё, что я построил. Всю систему.
— Может, эту систему и нужно было уничтожить? — прошептала она, подходя ближе, так что её голое тело почти прижалось к его одетому. — Для нас двоих.
Он открыл глаза. В них больше не было войны. Была капитуляция. Горькая, страшная, неизбежная.
— Чёрт возьми, — простонал он, и это было больше похоже на молитву, чем на ругательство.
И он снова поцеловал её. Но на этот раз поцелуй был другим. Медленным. Глубоким. Полным той самой боли и обречённости, что висели в воздухе. Это был поцелуй прощания с прежней жизнью. С прежними правилами.
Когда они снова оказались на койке, уже не было той яростной, животной страсти. Была медлительная, почти нежная тяжесть. Он снимал с себя одежду уже не торопясь, его руки на её теле были не столько требовательными, сколько… исследующими. Как будто он впервые по-настоящему видит её, чувствует её.
Он вошёл в неё снова, но теперь движение было не стремительным натиском, а долгим, проникающим погружением. Она обвила его ногами, прижалась всем телом, зарывшись лицом в его шею, вдыхая его запах – теперь уже не только оружия и власти, а пота, кожи, него.
Они не говорили больше. Звуков было мало: прерывистое дыхание, скрип пружин, её тихие всхлипы, когда волна накрывала её, и его сдавленный стон, когда он следовал за ней. Это не был секс в привычном смысле. Это был странный, печальный ритуал. Ритуал признания своей порочной, неразрывной связи. Признания того, что они уже не враги, не учитель и ученица. Они – соучастники. В преступлении, в падении, а теперь – и в этой новой, запретной близости.
Когда он наконец поднялся с неё, уже почти рассветало. Серый свет пробивался сквозь щель под дверью. Он стоял, глядя на неё, на её разметанные по подушке волосы, на синяки, которые он оставил на её бёдрах и груди. На её лицо – спокойное теперь, почти умиротворённое в своём опустошении.
— Я не могу тебя защитить, если это станет известно, — сказал он тихо. Это была правда, лишённая всякой рисовки.
— Мне не нужна защита, — ответила она, не открывая глаз. — Мне нужно только это. То, что было сейчас.
Он оделся и вышел, не оглядываясь. Но в этот раз он не просто ушёл. Он унёс с собой часть той стены, что разделяла их. И оставил после себя не пустоту, а новую, ещё более опасную и сложную реальность. Реальность, в которой они были связаны не только страхом и ненавистью, но и этой тёмной, всепоглощающей физической потребностью друг в друге. И оба понимали, что это только начало. Начало конца – или чего-то совершенно нового и непредсказуемого.
***
Утро после. Тело Маргариты было одной сплошной противоречивой сенсацией. Каждый шаг отзывался приятной, глубокой ломотой в мышцах ног и спины, а между бёдер ныла совсем другая, смущающая и в то же время сладкая боль – напоминание о ночи. Она двигалась на тренировке с привычной автоматикой, но внутри всё перевернулось. Теперь каждый его взгляд, каждое резкое движение его тела рядом, вызывало не просто напряжение подчинённого, а отклик где-то в самом низу живота.
Тренировка была жёсткой, как всегда. Отработка штурма в ограниченном пространстве. Нужно было быстро врываться в условную «комнату», падать на пол, перекатываться за «укрытие» и вести огонь. На одном из таких перекатов, когда адреналин уже притупил осторожность, а тело было не до конца послушно из-за новой, непривычной усталости, она не рассчитала движение. Её голова с размаху ударилась виском о выступающий угол бетонного блока, служившего препятствием.
Звон в ушах. Острая, точечная боль. Она закончила перекат, вскочила в укрытие, имитировала выстрелы. Только когда прозвучала команда «Отбой!», она почувствовала, как по щеке что-то тёплое и липкое ползёт вниз. Она провела рукой по виску – пальцы окрасились алым.
Амир, наблюдавший за упражнением, сразу это заметил. Его лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнуло что-то – не тревога, а скорее мгновенная оценка повреждений.
— Всё, — скомандовал он группе. — Следующая смена.
Он подошёл к ней, пока остальные собирали макеты оружия.
— Глупая ошибка. Не контролировала пространство.
— Да, — просто ответила она, прижимая ладонь к ране. Кровь сочилась сквозь пальцы.
Он протянул ей пластиковую бутылку с водой.
— Сядь. Прополощи рот, пей.
Она послушно присела на ближайший ящик, открутила крышку. Боль пульсировала в виске, но была терпимой на фоне общей разбитости. Глядя на его строгое лицо, на его руки, которые всего несколько часов назад были на её теле, она вдруг сказала тихо, так, чтобы слышал только он:
— Трахать можно было и понежнее. А то теперь всё болит.
Он замер на секунду. Потом из его груди вырвался короткий, низкий звук, больше похожий на хриплый выдох, чем на смех. Но в его глазах, на миг, появилась та самая тень – признания, общей тайны, чего-то почти человеческого.
— Жалуешься? Значит, ещё жива. Идиоты на задании так не жалуются. Они молчат и умирают.
Он обернулся, заметив, что к ним приближается Барс, закончивший со своей группой неподалёку. Барс шёл деловито, с сумкой с аптечкой через плечо.
— Барс, — позвал его Амир. — Дай ей что-нибудь обработать. И посмотри, не надо ли зашивать.
Барс, человек дела, просто кивнул.
— Пошли, — бросил он Маргарите, указывая головой в сторону ангара, где обычно перевязывали раны.
Она встала, ещё раз глотнув воды, и пошла за ним, бросая последний взгляд на Амира. Тот уже отвернулся, отдавая команды новому наряду, но его спина, казалось, была чуть менее прямой, а в напряжённых плечах читалась не та обычная, командная жесткость.
В полумраке ангара пахло маслом, пылью и антисептиком. Барс указал ей на стул рядом с верстаком, достал из сумки перекись водорода, вату, бинт и что-то в тюбике.
— Покажи.
Она убрала руку. Рана была неглубокой, но рваной, около трёх сантиметров в длину, кровь уже начинала подсыхать по краям.
— Зашивать не надо. Почистим, заклеим. Будешь как новенькая, только с украшением, — пробурчал Барс без особых эмоций. Он смочил вату перекисью. — Щипать будет. Не дёргайся.
Он приложил вату к ране. Шипение, острая, кусающая боль. Маргарита зажмурилась, стиснув зубы.
— Молодец, — одобрительно хмыкнул Барс, видя, что она не издала ни звука. Он ловко очистил рану, нанёс мазь и заклеил её большим пластырем. — Готово. Не мочить сутки. Если загноится – скажи.
— Спасибо, — сказала она, открывая глаза.
Барс убрал аптечку, посмотрел на неё оценивающе.
— На задании вчера держалась неплохо. «Призрак» доволен. Значит, и я доволен. Голова сейчас болит?
— Немного.
— Отлежись потом. Но завтра – снова в строй. Амир не любит, когда его бойцы хлюпают.
Он произнёс это без намёка, просто как констатацию факта. Но слово «его бойцы» прозвучало сейчас по-новому. Она кивнула и встала, чтобы уйти.
— И, Маргарита, — остановил он её. — С Русланом будь осторожней. Он… не забыл. И видит больше, чем кажется.
Это было не предупреждение товарища. Это была информация от профессионала к профессионалу. Она снова кивнула, уже понимая. Её связь с Амиром, какой бы скрытой она ни была, не могла остаться совершенно незамеченной для такого наблюдательного человека, как Барс. И если видит Барс, то, возможно, видит и Руслан. А это делало ситуацию в сто раз опаснее.
Выйдя из ангара, она снова увидела Амира на полигоне. Он что-то объяснял новичкам, его голос был резким и чётким. Но в этот момент он на секунду поднял взгляд и встретился с её глазами. Взгляд был быстрым, ничего не выражающим для посторонних. Но для неё в нём было всё: и вопрос о ране, и тень той ночи, и безмолвное предупреждение быть осторожной. Она отвела глаза первой и пошла к общежитию, чувствуя, как под пластырем пульсирует рана, а внутри бушует целая буря из страха, боли, странного торжества и леденящего предчувствия беды.