11 глава
Шесть вечера. Дверь кабинета Амира была приоткрыта. Маргарита постучала, сжав ледяные пальцы в кулаки. Внутри всё ещё гудело от перепалки с Русланом, и предстоящий разговор с наставником казался продолжением того же кошмара, только на более высоком, смертельно опасном уровне.
— Войди.
Она вошла. Кабинет был, как всегда, аскетичен. Амир стоял у небольшого сейфа, в котором, как она мельком заметила, кроме документов, стояла бутылка виски и два тяжелых гранёных стакана. Он был без верхней части формы, в чёрной футболке, что делало его чуть менее монументальным.
— Присядь, — сказал он, и в его голосе не было привычной стали. Была… усталость? Или что-то ещё. Слово прозвучало не как приказ, а как предложение. Мягко.
Она, сбитая с толку, молча села на стул перед его массивным столом. Он достал бутылку, налил в два стакана по три пальца золотисто-янтарной жидкости.
— Выпьешь? — спросил он, протягивая один стакан ей.
Она взяла его автоматически. Пальцы обхватили холодное стекло. Запах крепкого алкоголя ударил в нос. Она не пила ничего крепче вина до всего этого.
Амир сел в своё кресло напротив, откинулся на спинку. Он не пил. Просто смотрел на неё через стол, его лицо было освещено боковым светом настольной лампы, отчего тени легли глубоко в глазницах.
— Отчёт по заданию я принял, — начал он. — Работа чистая. Ты справилась. Не только как наблюдатель. Ты взяла на себя ответственность в критический момент. Это ценно.
Он сделал паузу, взял свой стакан, но лишь покрутил его в пальцах, не отпивая.
— Но сегодня не об этом. Сегодня о другом. О том, что было до. О том, с чего всё началось.
Маргарита замерла, стакан застыл на полпути к губам. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием лампы.
— Школа. Туалет. Террористы, — он произносил слова отчётливо, без эмоций, как читал бы сводку погоды. Его глаза не отрывались от её лица. — Ты спряталась в кабинке. Я нашёл тебя.
Он сделал ещё паузу, давая ей осознать.
— Это был я, Маргарита.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Она не дышала. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Она смотрела на его лицо – строгое, знакомое, лицо наставника. И пыталась наложить на него образ того незнакомца в маске из кошмара. Ничего не сходилось. И в то же время… сходилось всё. Этот голос, низкий и ровный. Эта манера смотреть сквозь тебя. Эта абсолютная, всепоглощающая власть над ситуацией.
— Я… я вас не узнала, — прошептала она, и голос сорвался.
— Я знаю. А я тебя – да. С первого дня, когда ты пришла сюда. Искала нас. Искала меня.
Он отпил наконец глоток виски, поморщился.
— Тогда, в школе… это не было личным. Это была часть хаоса. Часть того, чтобы сломать всё, включая невинность. Я оставил тебя живой не из милосердия. Я увидел в твоих глазах не просто страх. Я увидел… дно. Полную пустоту. И это было интересно. Что из этого получится.
Маргарита слушала, и странное дело – волны ненависти, которую она копила годами, не нахлынули. Они встретились с холодной, уже привычной реальностью присутствия Амира здесь и сейчас. Он не был мифическим монстром из прошлого. Он был здесь. Из плоти и крови. Он был причиной всех её бед. И он же был тем, кто вытащил её из грязи, дал ей силу, пусть и страшную, пусть и кривую.
— Зачем… зачем вы мне всё это говорите? — её голос звучал чужим.
— Потому что завтра, послезавтра, ты будешь делать то, что прикажу я. Ты будешь убивать. Возможно, невинных. Как когда-то убили невинность в тебе. И ты должна знать, кому служишь. Ты должна видеть лицо своего дьявола. Чтобы не было иллюзий.
Он откинулся в кресле, его взгляд стал пристальнее.
— Руслан, те бандиты в душе… это мелочь. Пыль. Их насилие – от слабости, от стадности. Моё… было осознанным выбором. Такой же выбор делаю сейчас, говоря с тобой. Я сломал тебя тогда. Теперь я делаю тебя сильнее. Но ты никогда не будешь прежней. И ответственность за это лежит на мне. Я не прошу прощения. Его не будет. Я просто констатирую факт.
Маргарита подняла стакан дрожащими руками. Она больше не думала. Она просто сделала. Запрокинула голову и выпила виски залпом. Огонь прошёл по горлу, разлился жаром в желудке, заставил её выдохнуть со стоном и закашляться. Слёзы выступили на глазах – не от эмоций, от крепости напитка.
Когда кашель утих, она опустила пустой стакан на стол. Голова закружилась, но сознание стало удивительно ясным. Острая, режущая ненависть… её не было. Было пустое, холодное пространство, где раньше жила эта боль. И в этой пустоте было… легче. Чудовищно, необъяснимо легче. Враг обрёл имя и лицо. И это лицо было лицом её единственного наставника, её единственной опоры в этом аду. Всё смешалось в чёрную, неразделимую массу.
— Я… не ненавижу вас, — сказала она тихо, глядя на пустой стакан. И это была правда. Ненавидеть можно абстракцию. Человека, сидящего напротив, который только что признался в самом страшном… его можно было только принять. Или убить. А убить она его не могла. Не хотела? Не было сил? Она и сама не знала.
Амир внимательно наблюдал за ней. Потом его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
— Это даже к лучшему. Ненависть мешает ясно мыслить.
Он помолчал, потом произнёс, глядя куда-то мимо неё, как будто размышляя вслух:
— Ты знаешь… ты очень красивая. Даже сейчас. Особенно сейчас. В этой… новой коже. Коже, которую я с тебя содрал и которую сам же и помог нарастить.
Это прозвучало не как комплимент. Как ещё одна констатация. Как оценка качества работы. Но от этих слов по её спине пробежали мурашки. Это было страшнее любой угрозы. Потому что это означало, что он видит её. Не как инструмент. Не как проект. Как женщину. Ту самую, которую он когда-то нашёл в кабинке. И это знание было опаснее всего на свете.
Тишина в кабинете сгустилась, стала тягучей, как дым от сигареты, тлевшей в пепельнице Амира. Его слова о её красоте повисли в воздухе, обнажённые и опасные.
Он смотрел на неё, и в его обычно пустых глазах что-то дрогнуло – не страсть, а скорее холодное, аналитическое любопытство, смешанное с чем-то более тёмным, приземлённым. Он отпил ещё один глоток виски, поставил стакан со стуком.
— Знаешь, — произнёс он на выдохе, голос стал ниже, почти задумчивым, — будь ты не моей ученицей… будь ты просто женщиной, которая попала ко мне в руки при других обстоятельствах… я бы тебя трахнул. Сейчас. Здесь. Не из мести. Не для унижения. Просто потому что мог бы. И потому что ты этого… заслуживаешь.
Слова были грубыми, неприкрытыми. Но они не вызвали в ней страха. Страх перед ним давно трансформировался во что-то иное – в осознание его власти, в странную зависимость. А сейчас, с виски, жгущим кровь, и с чудовищной откровенностью, прозвучавшей между ними, этот страх и вовсе отступил. На его место пришло что-то дерзкое, почти самоубийственное. Что-то, что пряталось глубоко под слоями боли и выученной покорности.
Уголок её губ дрогнул. Не улыбка, а скорее кривая, горькая усмешка. Она встретила его взгляд.
— А что мешает? — спросила она, и её собственный голос прозвучал хрипло, но на удивление ровно. — Мы же можем на вечер забыть, кто мы друг другу. Вы – не мой наставник. Я – не ваша ученица. Просто мужчина и женщина. Разве не так?
Она произнесла это почти вызовом. Но в глубине этого вызова не было желания. Была отчаянная попытка перевернуть доску, на которой он расставлял фигуры. Смешать все роли: насильника и жертвы, учителя и ученицы, творца и его творения. Превратить их сложные, токсичные отношения во что-то простое, примитивное и от того не менее страшное.
Амир не ответил сразу. Он откинулся в кресле, сложив руки на груди, и изучал её. Его взгляд скользнул по её лицу, по шее, по линии плеч, открытых футболкой. В нём читалась не похоть, а скорее… оценка риска. Оценка последствий.
— Мешает дисциплина, — наконец сказал он, и в его голосе снова появилась та самая, знакомая сталь. — Мешает иерархия. Ты – мой инструмент. Хороший, острый, многообещающий инструмент. Если я начну использовать тебя не по назначению, инструмент затупится. Появятся личные привязанности. Или, что хуже, личные обиды. Это сделает тебя непредсказуемой. Ненадёжной. А мне нужна надёжность.
Он встал и медленно обошел стол, остановившись рядом с её стулом. Он не прикасался к ней. Просто стоял, и его близость была физическим давлением.
— Твой вопрос – признак слабости, Маргарита. Признак того, что ты ищешь хоть какую-то другую форму связи, кроме той, что у нас есть. Пытаешься очеловечить то, что человеческим быть не должно. Наше общение – это приказы, тренировки, кровь и сталь. Не постель. Запомни это.
Он наклонился чуть ближе, и его шёпот прозвучал прямо у её уха, обжигающе тихо:
— Если бы я хотел тебя просто как женщину… я бы взял. Как тогда. Без твоего разрешения. Но сейчас ты мне нужна другой. И потому твоё предложение… это детский лепет. Опасный лепет. Больше никогда его не повторяй.
Он выпрямился и отошёл к своему креслу, снова став непреодолимой дистанцией начальника.
— Теперь иди. Завтра тренировка по-расписанию. И, Маргарита… — он посмотрел на неё в последний раз, и в его взгляде промелькнуло что-то, что могло быть предупреждением, а могло – и сожалением. — Не пытайся играть в игры, правил которых не понимаешь. С Русланом разберусь я. А с тобой… ты разберешься сама. Всё, свободна.
Он отвернулся, взяв в руки какой-то документ, явно давая понять, что разговор окончен.
Маргарита медленно поднялась. Ноги были ватными, голова гудела от виски и от осознания, насколько близко она подошла к краю. Она не получила того, что, возможно, подсознательно искала – простого, животного решения их связи. Вместо этого она получила очередной, жёсткий урок. Урок о границах. О том, что даже в этом аду есть правила, и он – их единственный блюститель.
Она вышла из кабинета, тихо прикрыв дверь. В коридоре было прохладно. Она прислонилась к стене, закрыв глаза. Внутри не было ни стыда, ни разочарования. Была лишь леденящая ясность. Он оставил её в живых тогда не для этого. Он сохранил её для чего-то большего. Или для чего-то худшего. И её единственный путь вперёд – быть тем «острым инструментом», которым он хочет её видеть. Все остальные пути, включая путь к нему как к мужчине, были наглухо заблокированы. И, возможно, это было к лучшему. Потому что в той игре, которую она едва предложила, ставкой была бы уже не её жизнь, а её душа. А её, как она теперь понимала, у неё почти не осталось.