4 глава
Утренний подъем был похож на попытку вылезти из могилы. Каждая мышца горела, каждый сустав скрипел. Звуки в коридоре начались раньше, чем стук в дверь – чьи-то тяжёлые шаги, смех, бряканье оружия. Маргарита с трудом оторвала голову от подушки, и в этот момент постучали.
— Полигон. Пять минут.
Голос был чужим, не Руслана. Она проморгалась, пытаясь встать. Ноги не слушались, голова гудела. Тени под глазами в крошечном зеркальце на тумбочке были цвета старого синяка. Она опоздала на четыре минуты, когда, спотыкаясь, вышла на залитый холодным утренним светом пятачок.
Амир стоял, спиной к ней, глядя на часы. Он обернулся ровно тогда, когда она, запыхавшись, остановилась в двух метрах от него.
— Четыре минуты, — произнёс он без эмоций. — Четыре минуты в реальной ситуации – это мёртвая зона. Это труп.
Он не стал кричать. Он медленно подошёл к сложенному у стены инвентарю и взял гладкую деревянную палку, примерно в метр длиной и толщиной в её запястье.
— Подойди.
Она подошла, сердце колотилось где-то в горле.
— Руки за голову. Не двигаться.
Она сплела пальцы на затылке. Первый удар пришелся по задней поверхности бедра. Глухой, тяжёлый звук, и волна жгучей боли, от которой перехватило дыхание. Она вскрикнула, едва удержавшись на ногах.
— Молчать, — его голос был ледяным. Второй удар – по другой ноге. Третий – чуть выше, по ягодицам. Каждый удар был расчётливым, без лишней жестокости, но с такой силой, чтобы боль въелась в память мышц и костей. Она стиснула зубы, в глазах потемнело. Слёзы текли сами по себе, но она не издала больше ни звука.
— Теперь, — он отложил палку, — отжимания. До отказа. За каждое неполное, кривое отжимание – наказание.
Она опустилась на колени, потом в упор лёжа. Руки дрожали уже с первого раза. Она едва опустилась, когда его нога легла ей на спину, придавливая к земле.
— Ниже. Грудью в пыль.
Она пыталась. Десятое отжимание было явно неполным. Он не сказал ни слова. Просто взял палку и ударил её по спине, между лопаток. Боль свела дыхание. Она рухнула.
— Встать. Продолжать.
Она продолжала. Каждое движение давалось ценой невероятных усилий. Удары сыпались без предупреждения: по плечу, по бедру, по рёбрам (тут он бил уже не так сильно, но достаточно, чтобы заставить взвыть от боли внутри). Она потеряла счет и отжиманиям, и ударам. Мир сузился до ладоней в пыли, до хрипа в легких и до жгучих полос боли, расцветавших на её теле.
Потом были приседания. Та же история. «Недостаточно низко» – удар по ногам. «Колени внутрь» – удар по колену сбоку, заставляющий её почти упасть. Он был безжалостным и точным, как хирург, вскрывающий слабость.
Когда он наконец сказал: «Стой», она просто рухнула на землю, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Всё тело было одной сплошной пульсирующей раной. Она лежала, уткнувшись лицом в гравий, и рыдала, беззвучно, сотрясаясь от спазмов.
Он стоял над ней, наблюдая. Потом бросил к её лицу пластиковую бутылку с водой.
— Пей. У тебя пять минут. Потом начнётся тренировка.
Это было не наказание. Это было просто введение. Подготовка материала. Он ломал её сопротивление, её гордыню, её представление о том, что она что-то решает. Он показывал ей её место: в грязи, в боли, в полной зависимости от его воли.
Через пять минут, когда она с нечеловеческим усилием поднялась на колени, он сказал:
— Встань. Инструмент не валяется. Инструмент готов к работе.
Она встала. Ноги подкашивались, но она устояла. В её глазах, заплывших от слёз и боли, не осталось ничего, кроме пустоты. Туда, где раньше была ненависть, теперь пришло что-то иное – отрешенность животного, загнанного в угол.
— Сегодня будем учиться не просто стоять, а двигаться с оружием под огнём, — сказал он обычным, инструкторским тоном, как будто последние полчаса не существовало. — Холощие патроны, но гремят громко. Руслан и Володя будут тебя «доставать». Твоя задача – перемещаться от укрытия к укрытию, не подставляясь. Каждый условный «попадание» – пять дополнительных кругов вечером. Понятно?
Она кивнула. Голова гудела.
Он протянул ей автомат – уже не разобранный, а настоящий, с полным магазином холостых. Вес показался ей теперь естественным продолжением рук, таких же тяжёлых и непослушных.
Тренировка началась. Выстрелы грохотали, оглушая. Свист холостых картечин пролетал рядом. Она бежала, падала, перекатывалась, прижималась к бетону. Каждый рывок отзывался болью в местах, куда била палка. Каждое падение – новым приступом тошноты. Но странное дело: острая, жгучая боль от ударов как будто заглушала глубинный, разъедающий ужас. Физическое страдание стало щитом от страха.
Она делала ошибки. Руслан, ухмыляясь, ловил её в прицел и кричал: «Попала!». Володя поднимал её свистком, когда она слишком долго засиживалась за укрытием. Но она не останавливалась. Она двигалась, как раненая тварь, но двигалась.
Амир наблюдал со стороны, не вмешиваясь. Его лицо было каменным. Лишь однажды, когда она, спотыкаясь, всё же сумела удачно сменить позицию, уйдя из зоны обстрела, его глаза на миг сузились – не с одобрением, а с интересом. Материал гнулся, но не ломался. Он всё ещё держал форму.
К концу тренировки она была вся мокрая – от пота, от пыли, прилипшей к следам слёз на лице. Боль стала привычным, фоновым шумом.
— Достаточно, — скомандовал Амир. Выстрелы стихли. — Собрать гильзы. Все. Потом к ужину.
Она молча поплелась собирать горячие латунные гильзы, рассыпанные по полигону. Каждое приседание давалось мукой. Когда она, согнувшись, тянулась к очередной гильзе, перед её глазами возникли сапоги. Амир.
Он наклонился так, чтобы его слова были слышны только ей.
— Завтра опоздаешь – будет в два раза хуже. Но сегодня… сегодня ты выжила. И даже чему-то научилась.
Он выпрямился и ушёл, оставив её с этой странной, двойственной мыслью. Это не была похвала. Это был факт. Сегодня её не просто били. Её ковали. И в этом аду она, против всей логики, сделала шаг вперёд. Шаг в ту самую тьму, где, как он обещал, её больше никогда не будут считать жертвой.
Вечером, стоя в очереди в столовой, она поймала на себе взгляд одного из тех, кто вчера смеялся в коридоре. Он что-то начал было говорить, но она просто посмотрела на него. Взглядом, в котором не было ни страха, ни вызова. Только пустая, ледяная готовность. Он замолчал и отвернулся. Это была маленькая, ничтожная победа. Но для неё в тот момент она значила всё.
***
Следующий день прошёл в состоянии полного онемения. Тело болело, но боль стала привычной, как собственный пульс. Амир не давал опоздать ни на секунду, но и не прибегал к палке. Тренировка была жестокой, но чисто профессиональной — отработка новых тактических схем, стрельба по мишеням с ходу. Он был скуп на слова, но внимателен к деталям. Казалось, после вчерашней ломки он перешёл к этапу шлифовки.
А наутро, спустя день, она проснулась от знакомой, давно забытой спазмы внизу живота. Внутреннее чутьё, задавленное адреналином и болью, вдруг напомнило о себе. Она резко села. Простыня под ней была ужасающе тёмного, ржавого цвета. ЧЁРТ.
Паника, острая и животная, ударила в виски. Месячные. У неё не было ничего. Ни прокладок, ни тампонов. Она заперлась в этой комнате-гробу, а за дверью — мир, состоящий исключительно из мужчин. Унизительная, приземлённая проблема оказалась страшнее прицела автомата.
В дверь постучали. Жёстко, без церемоний. Это был стук Руслана.
— Выходи! Полигон!
Она не вышла. Она резко дёрнула дверь на себя. Руслан, уже развернувшийся уходить, удивлённо обернулся.
— Что такое?
— Войдите, пожалуйста, — её голос звучал неестественно ровно, хотя внутри всё сжималось.
Он, брови взлетевшие к чёлке, переступил порог. Она закрыла дверь. Комната сразу наполнилась его запахом — табак, дешёвый одеколон, мужской пот.
— В чём дело? Амир не ждёт.
Она, не глядя ему в глаза, уставившись в точку на его груди, быстро, без эмоций объяснила ситуацию. «…нужны средства гигиены. У меня их нет. Я не знаю, как и где их здесь взять».
Руслан молчал секунду, переваривая. Потом его лицо расплылось в медленной, неприятной ухмылке.
— Ну, проблема-то… решаемая, — он сделал шаг ближе. — У нас тут магазин далеко. Транспорт бензин жрёт. Люди время тратят… За всё надо платить, девочка. Особенно за такие… личные услуги.
Его взгляд скользнул по её фигуре, задержавшись на губах.
— Могу я тебе помочь. А ты… отработаешь. Ртом. Быстро, никто не узнает.
Слова повисли в воздухе, густые и мерзкие. Маргарита почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки, но внутри, в самой глубине, где уже горел холодный огонь, что-то щёлкнуло. Она медленно подняла на него глаза.
— Нет, — сказала она просто, без вызова, как констатируя погоду.
Его ухмылка сползла. Он фыркнул, плюнув (буквально, на пол у её ног) сквозь зубы.
— Ну и мучайся, дура. Жди, пока через штаны хлынет. Посмотрим, как ты тогда на полигоне выступишь.
Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены.
У неё не было выбора. Она надела чёрные тренировочные штаны (самые тёмные из того немногого, что было у неё с собой), стараясь не думать о том, что уже произошло, и буквально побежала через двор к полигону. Каждый шаг отдавался болью и ужасным чувством беспомощности. Она опоздала на одиннадцать минут.
Амир стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было маской из гранита. Он смотрел на неё, подбежавшую, запыхавшуюся, бледную как смерть. Он открыл рот, чтобы обрушить первый удар крика или приказа взять палку.
— Я опоздала! — выпалила она, перебивая его, голос срывался на хрип. — У меня… начались месячные. У меня ничего нет. Я… я попросила Руслана помочь. Он сказал, что поможет, если я отработаю ему ртом. Я отказалась.
Она выдохнула это одним духом, глядя ему прямо в лицо, уже не в силах прятать унижение и отчаяние.
Произошла мгновенная трансформация. Каменное лицо Амира не дрогнуло, но в глазах вспыхнул невероятной силы холодный огонь. Не на неё. Это была ярость, направленная внутрь системы, которую он контролировал. Ярость хозяина, у которого без спросу испортили ценный, только что начатый тренировочный процесс.
Он резко шагнул к ней, схватил за руку выше локтя — не больно, но так, что не вырваться.
— Всё, — отрезал он. — Тренировка отменена.
Он не кричал. Его голос был тихим, шипящим, и от этого в разы страшнее. Он поволок её обратно к общежитию, не обращая внимания на удивлённые взгляды нескольких мужчин у гаража. Втолкнул её в её комнату.
— Не выходи. Смени всё, что нужно. Жди.
Он захлопнул дверь. Она слышала его быстрые, тяжёлые шаги, удаляющиеся по коридору. Потом — рёв мотора внедорожника, резко сорвавшегося с места.
Она стояла посреди комнаты, всё ещё не веря. Он… поехал? За прокладками?
Через сорок минут, которые показались вечностью, шаги вернулись. Дверь открылась. Он вошёл, держа в руках большой пластиковый пакет из какой-то далекой аптеки. Внутри было всё: прокладки разных размеров, тампоны, влажные салфетки, даже обезболивающее.
Он швырнул пакет на койку.
— Приведи себя в порядок. Остаток дня — отдых. Завтра в шесть ноль-ноль. Если опоздаешь на секунду — заставишь меня пожалеть о сегодняшней слабости. Поняла?
Он смотрел на неё, и в его взгляде бушевал конфликт: ярость на Руслана и на ситуацию, и глубокая, почти личная досада на то, что ему пришлось это делать. На то, что её физиология вмешалась в его чёткий план.
— Поняла, — прошептала она.
Он кивнул и вышел, снова оставив её одну. На этот раз — с пакетом, который пах не войной и смертью, а банальным, таким недосягаемым миром нормальной жизни. Это была не доброта. Это была инвестиция. Он защитил свою собственность от порчи и непредвиденных обстоятельств. Но в этот момент, для неё, это было спасением. И этот поступок, абсолютно прагматичный, запутал её ещё больше. Враг, насильник, наставник… а теперь и странный, гневный спаситель. Линии стирались, оставляя после себя только тяжёлую, токсичную путаницу в душе и леденящую благодарность, которой стыдилась даже она сама.
Вечером, когда серые сумерки уже плотно окутали базу, в дверь постучали. Не привычный жёсткий стук Руслана, а два чётких, ровных удара. Маргарита, сидевшая на краю койки и уставившаяся в стену, вздрогнула.
— Войдите, — хрипло сказала она, не в силах подняться.
Вошёл Амир. В руках у него была просторная холщовая сумка, в которую сваливали грязное обмундирование для стирки у вольнонаемной прачки за пределами базы. Он молча оценил её состояние. Она сидела, сгорбившись, лицо было опухшим от слёз, глаза красные и пустые. На полу у кровати лежал аккуратно свёрнутый комок её запачканной формы и нижнего белья – молчаливое свидетельство утреннего кошмара.
Он не спросил, почему плачешь. Он всё понимал. Унижение от просьбы, похабный намёк Руслана, собственная беспомощность и теперь это физическое напоминание – всё это складывалось в один огромный, давящий ком. И слезы были не от боли, а от мерзости. От того, что её тело, её слабость снова сделали её уязвимой в этом мире грубой силы.
— Давай, — сказал он коротко, кивнув на свёрток.
Она молча протянула ему комок ткани. Он взял его, не глядя, и сунул в свою сумку, поверх своих собственных вещей. Так никто не увидит, не станет задавать вопросов, не будет похабных шуток. Он прикрыл её. Снова.
Повернувшись к двери, он замер на пороге. Спина к ней.
— Руслан будет наказан, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, как докладывал бы о неисправности оборудования. — Он нарушил дисциплину. Вмешался в учебный процесс. Его действия деморализуют личный состав. Это недопустимо.
Это не было утешением. Это был отчёт. Но в его словах была чёткая позиция: она была частью «учебного процесса», а Руслан – помехой. Он защищал не её, а целостность своей системы. И всё же…
Он не ушёл. Не бросил её одну в этом состоянии. Он стоял, словно чувствуя, что его молчаливого присутствия и этого жеста – забрать грязное бельё – недостаточно. Что её тихие, безнадёжные рыдания – это слабость, которая завтра может стоить ей жизни на тренировке или на задании.
— Перестань, — сказал он наконец, не оборачиваясь. Голос был тише, но в нём не было мягкости. Была требовательность. — Эти слёзы – роскошь. Их здесь никто не оценит. Руслан? Он ничто. Пыль. Завтра он будет ползать здесь же, в пыли, и просить о пощаде, которую не получит. А ты… — он на мгновение запнулся, — ты будешь стоять. И смотреть. И понимать, что сила не в том, чтобы не бояться просить. Сила в том, чтобы другие боялись тебя о чём-либо просить. Поняла?
Он обернулся и посмотрел на неё. Его взгляд был таким же острым и аналитическим, как всегда, но сейчас в нём читалось нечто иное. Не сочувствие. Скорее… нетерпение. Нетерпение мастера, который видит, как ценный, почти отточенный инструмент вдруг начинает ржаветь от ненужной, едкой влаги.
— Вытри лицо, — скомандовал он. — И ложись спать. Завтра в шесть. Ты будешь в строю. Без опозданий. Без слабостей.
Он вышел, тихо прикрыв дверь. Маргарита сидела, обхватив себя руками, и слушала, как его шаги затихают в коридоре. Слёзы всё ещё текли, но уже не так обильно. Его слова, жёсткие и безжалостные, странным образом подействовали. Они вернули её в реальность. В реальность, где слёзы – роскошь. Где Руслан – пыль. Где её единственная ценность – это способность стоять и не ломаться.
Она вытерла лицо краем чистого, но грубого полотенца. Лёгла на койку и уставилась в потолок. В голове больше не было мыслей о мерзости. Была только его фраза: «Завтра он будет ползать в пыли». И странное, тёмное, почти недоступное пониманию чувство – не надежда, а предвкушение. Предвкушение того, что кто-то другой, кто причинил ей боль, сам узнает, что такое унижение.
Амир же, вернувшись к себе, бросил сумку с бельём в угол. Лицо его было непроницаемым, но челюсти были сжаты. Руслан перешёл черту. Не из-за морали – морали здесь не было. Из-за глупости. Из-за того, что поставил свои низменные инстинкты выше порядка. Выше проекта. Амир уже решил, каким будет наказание. И завтра он сделает это наглядным уроком не только для Руслана, но и для неё. Уроком о том, кто здесь хозяин. И о том, что даже его, Амира, «инвестиции» требуют абсолютной отдачи. Никаких слёз. Только сталь.