ГЛАВА XII. Держи меня
Машина ещё не успела полностью остановиться, когда Кристиано уже распахнул дверь.
Он вытащил Элину на руках и побежал к входу, не чувствуя ни веса, ни боли в мышцах, ничего, кроме липкого ужаса в груди.
— Помогите! — сорвался с него крик. — Срочно, она истекает кровью!
Двери распахнулись, выбежали медсёстры, кто-то уже катил каталку.
И тут появился Томас Браун.
— В операционную. Быстро, — коротко приказал он.
Кристиано уложил Элину на каталку, но руки не отпускал.
— Я с ней.
— Нет, — жёстко сказал врач. — Отпусти, если хочешь, чтобы она выжила.
Кристиано с силой схватил Томаса за ворот халата и притянул к себе.
— Если она не выживет, будешь отвечать головой, — голос был тихий, но в нём не было ни капли пустой угрозы.
Роберт тут же оттащил его назад.
— Крис, сейчас не время.
Двери операционной захлопнулись, и время словно сломалось.
Прошло три часа.
Ответа не было.
Врачи проходили мимо, кто-то входил в операционную, кто-то выходил, но никто ничего не говорил. Только тяжёлые, уставшие лица, полные понимания и жалости.
Прошло ещё четыре часа.
Кристиано и Роберт ходили из угла в угол, как звери в клетке. Сесть было невозможно. Стоять тоже. В груди давило так, что казалось, сердце вот-вот разорвёт рёбра.
Стефано ушёл за кофе, хотя никто из них не чувствовал ни вкуса, ни усталости, ни даже собственного тела.
Прошло ещё пять часов.
Когда двери наконец открылись, Кристиано поднял голову так резко, будто его ударили током.
Доктор Браун вышел медленно. Лицо осунувшееся, под глазами тёмные круги, халат в пятнах крови.
— Я сделал всё, что мог, — сказал он.
У Кристиано внутри всё оборвалось. Он уже был готов услышать самое страшное.
— У пациентки множественные переломы, — продолжил врач, — внутренние кровотечения, обширные гематомы, сильнейшее истощение организма. Операция была крайне сложной. Даже... одна из самых тяжёлых за последнее время. Двенадцать часов непрерывной работы.
Он сделал паузу.
— Все открытые раны обработаны и зашиты. Из-за того, что часть повреждений долго оставалась без медицинской помощи, пришлось проводить переливание крови. Мы стабилизировали её состояние. Самое худшее сейчас позади.
Кристиано не сразу понял смысл слов.
— Жива?.. — выдавил он.
— Да. Но состояние стабильно тяжёлое. Мы перевели её в реанимацию.
Ноги подкосились так, что Роберт едва успел подхватить его за плечо.
— Я к ней, — хрипло сказал Кристиано.
— Пока нельзя, — покачал головой Браун. — Сейчас только персонал. Если всё будет без осложнений, позже сможете увидеть.
Двери снова закрылись.
И снова ожидание.
Ночь тянулась бесконечно. Мониторы пищали где-то за стенами, шаги медсестёр, приглушённые голоса, запах лекарств и антисептика. Всё смешалось в один бесконечный кошмар, из которого невозможно было проснуться.
Кристиано сидел, уставившись в одну точку. В голове крутилась только одна мысль:
только живи... пожалуйста, только живи.
Стефано молчал. Роберт сидел, сжимая стакан с давно остывшим кофе, и корил себя так, будто это он держал её в том подвале.
Но все они знали одно.
Элина крепкий орешек.
Она уже доказала это.
И она выживет.
Иначе просто не может быть.
Ночь прошла тяжело, но она всё-таки прошла. Не потому что стало легче, а потому что время, как назло, продолжает идти, даже когда внутри всё давно остановилось.
Под утро к ним подошла медсестра и тихо сказала, что Кристиано могут пустить в реанимацию. Только ненадолго.
Он поднялся сразу. Ни слова. Ни вдоха лишнего. Будто боялся, что если позволит себе хоть секунду сомнения, ноги просто не понесут.
Двери открылись.
Запах лекарств ударил в нос. Тихие писки аппаратуры. Белый свет, от которого резало глаза.
И Элина.
Кристиано остановился, будто его вбили в пол.
Она была... меньше. Словно из неё вынули саму жизнь и оставили только хрупкую оболочку. Щёки впали, кожа бледная, почти прозрачная. Под глазами тёмные круги, на лице следы ударов, синяки, ссадины.
Волосы... он не сразу смог на них смотреть. Пряди неровные, местами вырваны, будто кто-то рвал их руками, в бешенстве, в ненависти.
Руки все в бинтах, под ними раны, следы уколов, порезы, синяки.
Кристиано почувствовал, как внутри поднимается такая ярость, что стало трудно дышать. Не крик. Не вспышка. Холодная, тяжёлая, смертельно спокойная ненависть.
Матео умрёт.
Не быстро. Не легко. Он это уже знал.
Но сейчас...
Он подошёл к кровати, сел рядом и осторожно взял Элину за руку, так, будто боялся причинить боль даже прикосновением.
Её пальцы были холодные.
— Здравствуй, моя девочка... — голос сорвался, но он удержал его. — Я знаю, ты меня слышишь.
Он наклонился ближе, почти шёпотом.
— Живи, моя маленькая. Борись. Ты нужна этому миру... ты нужна мне. Пожалуйста.
Грудь сдавило так, что он едва втянул воздух.
— Я здесь. Я никуда не уйду. Больше никто тебя не тронет. Клянусь.
Роберт стоял у двери. Когда он увидел её, его будто ударили. Плечи дёрнулись, дыхание сбилось.
— Э... Эли... — он не смог договорить.
Его затрясло. Реально, физически. Руки дрожали, челюсть сжималась так, что побелели скулы. И всё равно одна слеза вырвалась и скатилась по щеке.
Он быстро стёр её ладонью, будто злился на себя за слабость, но глаза всё равно были мокрые.
— Чёрт... — прошептал он, срывающимся голосом. — Она же... она всегда была такая живая...
Кристиано не обернулся. Он держал её руку и чувствовал, как сердце рвётся на куски.
Медсестра тихо сказала:
— У неё кома. Это защитная реакция организма на сильнейший стресс и физические травмы. Сейчас для неё это... способ выжить.
Кристиано кивнул. Слов он не слышал, только смысл: она жива. Пока жива.
— Она сильная, — сказал он тихо, не отпуская её руку. — Она выйдет.
Это звучало не как надежда. Это было обещание.
Он наклонился и осторожно коснулся губами её лба.
— Ты вернёшься ко мне, Элина. Даже не думай оставлять меня здесь одного.
Аппараты продолжали мерно пищать.
И каждый этот звук был как напоминание, что она всё ещё здесь. Что она ещё держится.
А значит, война ещё не окончена.
Время тянулось, как издевательство.
Один день. Второй. Третий. Потом они перестали считать по дням и начали считать по каплям в капельнице и по сменам медсестёр.
Прошла неделя.
Элина не проснулась.
Синяки на лице начали желтеть, как будто тело пыталось чинить то, что уже давно сломали. На ранах образовалась корка. Через тонкую трубочку ей поступало питание, потому что сама она не могла даже глотать.
Она жила.
Но не возвращалась.
Роберт стал дёрганым, резким, будто в любой момент мог сорваться. Он почти не говорил, только ходил по коридорам, проверял телефон, камеры, записи, снова и снова, как будто в этом могло появиться что-то новое. Иногда просто сидел, уставившись в стену, и сжимал кулаки до побелевших костяшек.
Кристиано...
Кристиано таял.
Он похудел так, что костюм висел на нём чужим. Под глазами тёмные провалы. Щёки впали. Иногда он ловил себя на том, что не помнит, когда ел в последний раз. Кофе. Вода. И снова кофе.
Он почти не отходил от её палаты.
Но однажды ночью, когда Роберт ушёл домой хотя бы на пару часов, когда коридоры опустели и остался только тихий свет ламп и писк аппаратов, Кристиано вышел в пустую комнату для персонала и закрыл за собой дверь.
Медленно сел на стул.
И всё.
Словно кто-то выключил в нём последнюю защиту.
Он закрыл лицо руками. Сначала просто сидел. Молча. Потом плечи дрогнули.
— Чёрт... — выдохнул он так тихо, будто боялся, что кто-то услышит.
Горло сжалось, дыхание стало рваным, будто он задыхался не от воздуха, а от мыслей.
— Это моя вина... — прошептал он. — Моя...
Голос сорвался.
Он с силой ударил кулаком по столу, потом ещё раз, и ещё, пока боль в костях не стала хоть чем-то, что можно было чувствовать вместо этой пустоты в груди.
— Я должен был быть рядом... — хрипло. — Я должен был защитить тебя...
Слова ломались, как стекло.
Он сполз со стула на пол и сел, упершись спиной в шкаф, сжав голову руками, будто пытался удержать её, чтобы она не развалилась вместе с ним.
— Пожалуйста... — почти неслышно. — Пожалуйста, проснись...
Слёзы пошли сами. Он их не вытирал. Просто сидел, взрослый, страшный, сильный мужчина, которого боялись полгорода, и плакал, как человек, который уже не знает, чем ещё заплатить, чтобы вернуть того, кого любит.
— Забери меня вместо неё... — шептал он в пустоту. — Я всё отдам. Всё, что есть. Только верни её.
Он не знал, сколько так просидел. Минуты? Час? Время давно потеряло смысл.
Когда он наконец поднялся, лицо было каменным, но глаза пустые и красные.
Он умылся холодной водой, вытер лицо, посмотрел на себя в зеркало и едва узнал.
— Соберись, — сказал он себе тихо. — Ты ей нужен живым. Не разваливайся.
Он вернулся к её палате.
Сел рядом, снова взял её за руку, осторожно, как всегда.
— Прости меня, — прошептал он. — Я всё исправлю. Только вернись.
Аппараты продолжали спокойно и равнодушно отсчитывать её жизнь.
А Кристиано сидел и ждал, будто ожидание стало единственным, что у него осталось.
Утром к ним вышел доктор Браун.
Не спешил. Не тянул время. Просто подошёл и посмотрел на них так, как смотрят на людей, которым придётся услышать то, что им не понравится.
— Состояние стабильно тяжёлое, — сказал он спокойно. — Кома сохраняется. Сердце и мозг работают, это главное. Но организм сильно истощён. Слишком много травм, слишком большой стресс.
Кристиано стоял, не перебивая.
— Мы не можем сказать, когда она проснётся, — продолжил врач. — И проснётся ли вообще. Иногда организм уходит в кому как в защиту. Иногда... не возвращается.
Эти слова повисли в воздухе, как приговор, который ещё не зачитали до конца, но смысл уже понятен.
— То есть... — Роберт сглотнул. — Надежда есть?
Доктор кивнул, но без уверенности.
— Есть. Но прогноз очень осторожный. Сейчас всё зависит от неё.
От неё.
Кристиано сжал челюсти так, что заболели зубы. Всё снова упиралось в неё. В её силы. В её упрямство. В её способность держаться, когда она уже и так сделала невозможное.
— Мы будем продолжать лечение, — сказал Браун. — Следить за реакциями. Если будут изменения, вы узнаете первыми.
Он ушёл, а коридор снова стал слишком тихим.
Кристиано вернулся к её кровати.
Сел рядом, как делал это уже десятки раз. Взял её руку. Она была тёплая. Живая. И это одновременно спасало и ломало.
— Слышишь? — тихо сказал он. — Всё зависит от тебя. Как всегда.
Он попытался усмехнуться, но вышло криво.
— Ты же любишь всё решать сама... вот и сейчас... не сдавайся, ладно?
В какой-то момент усталость всё-таки взяла своё.
Не резко. Не сразу. Просто голова стала тяжёлой, глаза начали закрываться, мысли путаться.
Он придвинул стул ближе, положил голову рядом с её рукой, всё ещё держась за неё, будто боялся, что если отпустит, она исчезнет.
И уснул.
Впервые за много дней.
Сон был коротким и рваным. Ему снилось, что она зовёт его. Тихо. Где-то далеко. Он бежит, не может добраться, ноги будто в вязкой грязи, он кричит её имя...
Кристиано резко дёрнулся и проснулся.
Сердце колотилось так, будто сейчас вырвется из груди.
— Элина... — хрипло.
Он сразу посмотрел на неё.
Она лежала так же. Неподвижно. Спокойно. Аппараты продолжали мерно пищать.
Ничего не изменилось.
Он выдохнул, но легче не стало.
— Прости... — прошептал он. — Я задремал.
Как будто она могла его упрекнуть.
Он провёл ладонью по её волосам, осторожно, боясь задеть места, где их вырывали, где кожа ещё не до конца зажила.
— Я здесь, — тихо сказал он. — Я никуда не уйду. Сколько бы ни понадобилось.
Она не отвечала.
Жило её сердце.
Работал её мозг.
Но сама она всё ещё была где-то далеко от них.
И Кристиано сидел рядом, цепляясь за каждый вдох, за каждый слабый сигнал аппаратов, как за единственное доказательство того, что он ещё не опоздал.
Прошло ещё несколько часов.
Тишина в палате была обманчиво спокойной. Аппараты работали ровно, показатели держались в пределах нормы, и именно это было самым страшным: ничего не менялось.
Кристиано уже почти начал верить в это хрупкое «стабильно».
И именно в этот момент монитор коротко пискнул иначе.
Сначала тихо. Потом ещё раз.
Он поднял голову сразу.
Цифры дрогнули. Давление поползло вниз. Сердечный ритм стал неровным.
— Нет... — выдохнул он и резко нажал кнопку вызова.
В палату влетели медсёстры, за ними врач.
Кристиано оттеснили в сторону, почти грубо.
— Что происходит? — сорвалось у него.
— Резкое падение давления, — коротко бросил врач. — Возможное внутреннее кровотечение или реакция на препараты.
Слова били по голове, как удары.
— Мы её теряем? — голос стал глухим, чужим.
— Мы боремся, — ответили ему, не глядя.
Её кровать уже выкатывали из палаты.
Он шёл за ними по коридору, пока его снова не остановили.
— Дальше нельзя.
Двери закрылись.
И снова ожидание.
Снова это проклятое ожидание, когда ты ничего не можешь сделать, кроме как стоять и медленно сходить с ума.
Кристиано ударил кулаком в стену. Не со всей силы. Просто потому, что если не ударит, то сломается изнутри.
— Чёрт... чёрт... чёрт...
Он сполз по стене и сел прямо на холодный пол, уткнувшись лбом в колени.
Впервые за всё это время внутри поднялось не только отчаяние, но и ярость. На себя. На прошлое. На каждый грёбаный выбор, который привёл их сюда.
Через какое-то время рядом сел Стефано.
Молча. Просто рядом.
— Это из-за меня, — глухо сказал Кристиано. — Всё это из-за меня.
Стефано повернул к нему голову.
— Не начинай.
— Я должен был защитить её, — голос дрожал, и он уже не скрывал этого. — Я знал, какие у меня враги. Знал, на что они способны. И всё равно втянул её в это дерьмо. Всё равно держал рядом.
Он резко выдохнул, будто ему не хватало воздуха.
— Если бы я не был таким самоуверенным... если бы не решил, что со мной ей ничего не грозит... она бы сейчас не лежала там.
Стефано сжал челюсти.
— Хватит валить всё на себя.
— Нет, не хватит, — Кристиано поднял на него глаза, красные, злые, выжженные бессонницей. — Потому что это правда. Это моя война. Мои враги. Моя жизнь. И она заплатила за неё своим телом.
Он провёл ладонью по лицу, будто стирая с себя всё, что ещё держалось.
— Я должен был отпустить её, когда была возможность. Дать ей уйти. А я... я держал.
Стефано тяжело вздохнул.
— Она не из тех, кого можно просто «отпустить», — тихо сказал он. — Ты это знаешь.
— Знаю, — глухо. — И именно поэтому мне ещё хуже.
Он опустил голову.
— Если она не выйдет из этого... я себе этого не прощу. Никогда.
Стефано хотел что-то сказать, но в этот момент к ним подошёл доктор Браун.
По лицу было понятно сразу: всё не закончилось.
— У неё началось осложнение, — сказал он. — Мы стабилизировали давление, но состояние снова ухудшилось. Сейчас она в операционной. Мы делаем всё возможное.
Кристиано медленно поднялся на ноги.
— Она выдержит?
Врач не дал прямого ответа.
— Она борется. И это уже многое.
Этого было мало. Катастрофически мало.
Когда доктор ушёл, Кристиано остался стоять посреди коридора, как будто его выключили.
— Если я её потеряю... — тихо сказал он, не глядя на Стефано. — Во мне больше ничего не останется. Ни бизнеса, ни власти, ни этих чёртовых войн. Всё станет пустым, именно так как хотел этого Матео.
Стефано положил руку ему на плечо.
— Ты её не потеряешь.
Кристиано горько усмехнулся.
— Ты говоришь это, потому что боишься услышать, что будет, если потеряю.
И это была правда.
Потому что сейчас его держала только одна мысль:
если её сердце остановится, его мир закончится вместе с ним.
Прошла ещё неделя.
Седьмой день подряд, когда ничего не происходило и происходило всё сразу.
Элину вывели из критического состояния. Аппараты больше не пищали тревожно, давление держалось, дыхание стало ровнее. Врачи называли это осторожным улучшением, но слово «улучшение» звучало так, будто его произносили шёпотом, боясь спугнуть.
Кома оставалась.
Кристиано к ней всё ещё не пускали.
— Риск инфекций слишком высокий, — говорили ему. — Организм ослаблен, иммунитет на нуле.
Он кивал. Молча. Уже не спорил.
Он вообще стал тише.
Словно внутри что-то медленно выгорало, оставляя после себя пустоту и тупую усталость.
Он спал урывками. Иногда прямо в кресле в коридоре, иногда сидя, уткнувшись лбом в стену. Иногда не спал вовсе, просто зависал, глядя в одну точку, пока кто-то не трогал его за плечо.
Роберт приносил ему еду. Он почти не ел.
Кофе стал заменой всему остальному.
Голова гудела постоянно. Руки иногда начинали дрожать без причины.
В какой-то момент он просто встал и пошёл по коридору... и мир поплыл.
Пол исчез из-под ног.
Он даже не понял, как оказался на стуле, с чьими-то руками на плечах и голосом Стефано в ушах.
— Ты отключился. Просто взял и вырубился на ходу.
Кристиано провёл рукой по лицу.
— Пустяки.
— Это не пустяки, — резко сказал Стефано. — Ты себя убиваешь.
Позже его всё-таки затащили в кабинет врача.
Доктор Браун посмотрел на него долгим, усталым взглядом.
— Вы в курсе, что у вас истощение, обезвоживание и признаки нервного срыва?
Кристиано молчал.
— Если вы не начнёте нормально есть и спать, — продолжил врач, — боюсь, скоро вас положим рядом с девушкой. В палату. Под капельницы.
Он усмехнулся криво.
— Отличный план. Хоть рядом буду.
Доктор нахмурился.
— Это не шутка. Вы ей сейчас нужны живым и в сознании. Не героем, который падает без чувств в коридоре.
Эти слова задели сильнее, чем любые угрозы.
Потому что если он сейчас сломается, он не сможет быть рядом, когда она проснётся. Если проснётся.
И эта мысль была хуже всего.
Позже, сидя ночью в пустом коридоре, он смотрел на закрытую дверь реанимации и тихо говорил в пустоту:
— Ты только не вздумай проснуться, когда меня не будет рядом. Слышишь? Я уже пропустил слишком много.
Голос был хриплым, будто простуженным, хотя это была просто усталость, загнанная в горло.
— Я тут. Я никуда не ушёл. Просто... поторопись, ладно?
Он сжал пальцы в кулак так, что побелели костяшки.
Прошла неделя.
И каждая минута этой недели казалась длиннее, чем вся его прежняя жизнь.
Она была жива.
Но всё ещё не с ним.
Прошло полтора месяца.
Полтора месяца тишины, писка аппаратов и одного и того же вида из окна палаты.
Полтора месяца ожидания, в котором день ничем не отличается от ночи, кроме того, что ночью особенно ясно понимаешь, как сильно боишься услышать не тот звук.
Элина всё ещё в коме.
Её сердце работает. Мозг жив. Врачи говорят осторожно, аккуратно, как будто каждое слово может сломать кого-то ещё.
Иногда кажется, что она реагирует на голос. Иногда кажется, что пальцы дрогнули. Иногда кажется, что это просто отчаяние играет с нервами.
Кристиано почти не уходит из больницы.
Он уже не считает, сколько раз засыпал, сидя на стуле, уткнувшись лбом в край кровати.
Не считает, сколько раз просыпался в холодном поту, потому что во сне она звала его, а наяву всё так же тишина.
В тот день Стефано отошёл в коридор, когда зазвонил телефон.
Он вернулся другим.
Лицо белое, как простыня. Руки дрожат так, что он едва удерживает телефон.
— Кристиано... — голос срывается. — Нам звонили из Сицилии.
Кристиано поднимает взгляд. Уже знает. Это знание приходит раньше слов, мерзкое, липкое, как холод по позвоночнику.
— Мама... — Стефано глотает воздух. — Упала. Закружилась голова, ударилась о кресло. Всё произошло быстро. Врачи... ничего не успели.
Тишина.
Не та боль, что рвёт сразу.
Та, что сначала будто выключает звук во всём мире.
Кристиано медленно переводит взгляд на Элину.
На её лицо. На закрытые глаза. На тонкие трубки, на проводки, на грудь, которая поднимается и опускается благодаря машине.
— Я не полечу, — говорит он тихо.
Стефано моргает.
— Что?
— Я сказал, я не полечу.
— Кристиано, это наша мать. У нас больше никого не осталось. Мы должны—
— Хватит.
Он поднимается так резко, что стул отъезжает назад.
— Там уже ничем не поможешь.
А здесь... — голос ломается, но он всё равно продолжает, почти сквозь зубы. — Здесь она может проснуться. И меня не будет рядом. Ты это предлагаешь?
— Ты не можешь всё бросить ради... — Стефано замолкает, понимая, что сказал лишнее.
Кристиано поворачивается к нему так медленно, что от этого становится страшно.
— Я уже всё бросил.
Я похоронил половину своей жизни здесь, в этой палате.
И если она откроет глаза, а меня не будет... — он резко выдыхает. — Я себе этого не прощу. Никогда.
Стефано смотрит на него и впервые за всё это время не знает, что сказать.
— Ты поезжай, — тихо добавляет Кристиано. — Попрощайся за нас обоих.
Стефано сжимает кулаки.
— А ты?
Кристиано опускается обратно на стул рядом с кроватью Элины и берёт её за руку.
— А я уже там, где должен быть.
Когда Стефано уходит, в палате снова становится слишком тихо.
Кристиано наклоняется ближе, почти прижимаясь лбом к её ладони.
Голос срывается. Совсем. Без контроля. Без привычной стали.
— Я не успел... — шепчет он. — Слышишь? Я не успел ей сказать, что всё у меня нормально. Что я счастлив. Что у меня есть ты...
Пальцы дрожат.
— А теперь ещё и ты молчишь.
Ты вообще представляешь, как это выглядит со стороны?
Я тут торгуюсь с судьбой, как последний идиот.
Он проводит рукой по её волосам, осторожно, будто боится сломать.
— Пожалуйста... — шепчет. — Не заставляй меня терять ещё и тебя.
Ответа нет.
Только ровный звук аппаратов и ощущение, что мир методично отбирает у него всё, к чему он привязался.
И он всё равно остаётся.
Сидит. Ждёт. Держит её за руку, будто этим может удержать в жизни.
Потому что если отпустить — тогда действительно останется пустота.
Прошло ещё два дня.
Кристиано почти не уходит из больницы.
Он уже не помнит, когда ел нормально. Кофе, вода, иногда что-то из автомата, что он даже не чувствует на вкус.
Глаза красные, под ними тёмные круги, лицо осунулось так, что скулы стали резче, чем когда-либо.
Он сидит рядом с Элиной, когда в палату заходят врач и медсестра.
По их лицам он понимает всё ещё до слов.
— Состояние стабильное, — говорит доктор. — Но появились осложнения. Инфекция в одном из участков мягких тканей. Мы начали терапию, но...
Пауза. Та самая пауза, от которой сжимается всё внутри.
— В ближайшие сорок восемь часов станет понятно, справится ли организм.
Кристиано медленно встаёт.
— Если нет?
Доктор не отвечает сразу.
— Тогда риск для жизни возрастёт.
Вот и всё.
Без криков. Без истерик. Просто ещё один нож, аккуратно вонзённый между рёбер.
Когда врачи выходят, Кристиано остаётся один в палате.
Он долго стоит, глядя на неё, потом резко опускается на колени рядом с кроватью.
Руки сжимают простыню так, что белеют костяшки.
— Хватит... — выдыхает он сквозь зубы. — Хватит, слышишь?
Голос дрожит. Не злостью. Бессилием.
— Ты не имеешь права сейчас сдаваться. Не после всего этого. Не после того, как я уже похоронил мать, стоя у твоей кровати.
Он закрывает лицо ладонями.
И впервые за всё это время позволяет себе заплакать.
Тихо. Без звука. Как будто даже слёзы боятся потревожить её.
— Я не знаю, за что меня так... — шепчет он. — Но если это про меня, то оставь её в покое. Возьми всё, что хочешь, только не её.
В ту ночь он не уходит из палаты вообще.
Сидит, не отрывая взгляда от её лица, будто боится, что если моргнёт, её просто не станет.
Прошло ещё два дня.
Инфекцию удалось остановить.
Врачи говорят осторожно, но уже без той тени, что была раньше.
— Сейчас угрозы жизни нет, — говорит мистер Браун. — Но кома сохраняется. Организм истощён. Восстановление будет долгим.
Кристиано кивает. Он уже не ждёт чудес.
Он согласен на медленно. На тяжело. На долго. Лишь бы жива.
И именно в этот день происходит то, что сначала кажется ему просто галлюцинацией от недосыпа.
Он сидит рядом, держит её за руку и говорит, как говорит каждый день. О чём угодно. О погоде. О том, как Стефано вернётся. О том, что он больше никогда не будет отпускать её одну.
И вдруг...
Пальцы.
Едва заметно. Почти неуловимо.
Но они сжимаются. Совсем чуть-чуть. На долю секунды.
Кристиано замирает.
Сердце будто перестаёт биться.
— Элина... — шепчет он. — Если это ты... сделай ещё раз. Пожалуйста.
Тишина.
Он уже почти убеждает себя, что показалось.
И тогда её брови слегка дрогнули.
Не открылись глаза.
Не движение, которое можно назвать осознанным.
Но реакция.
Живая. Настоящая.
Кристиано резко нажимает кнопку вызова врача, руки трясутся так, что он едва попадает по кнопке.
— Она реагирует! — голос срывается. — Я видел, она двигалась!
Врачи заходят, проверяют реакцию на свет, на звук, на боль.
— Есть минимальные ответы, — говорит доктор спустя минуту. — Это может быть началом выхода из комы... но процесс будет очень медленным.
Кристиано опускается на стул, будто у него внезапно отключились ноги.
Смеяться он не может.
Плакать тоже.
Он просто снова берёт её за руку и шепчет:
— Слышишь... я здесь. Я никуда не делся. Возвращайся, как сможешь. Я подожду.
Она всё ещё не просыпается.
Но теперь в этой тишине есть не только страх.
В ней появилась надежда.
Тонкая. Хрупкая. Но живая.
Время тянулось мучительно медленно.
Стефано наконец прилетел. И с первых минут, как вошёл в палату, было понятно — он окончательно решил остаться с Кристиано. Больше никаких поездок, никаких дел в Сицилии. Всё теперь здесь, рядом с ними, в этом аду, который стал их новой реальностью.
Элина оставалась в коме, но реагировала всё больше. Сначала это были едва заметные дрожания пальцев, едва уловимые движения ресниц. Потом — повороты головы на голос. Медсестра, стоя у кровати, тихо заговорила с ней, и Элина чуть дернулась, словно пытаясь найти источник звука.
— Если чудо существует, — сказал мистер Браун, — то оно вот-вот произойдёт. Организм реагирует. Это первый реальный сигнал.
Кристиано стоял рядом, не отрывая взгляда от лица Элины. Он держал её руку так, что костяшки сжимались белее, чем обычно, но он не отпускал.
Роберт... Роберт изменился. За это время он превратился в тень самого себя. Закрылся. Говорил почти ничего — короткие фразы, односложные ответы. Всё остальное время — сидел в своих мыслях, опустив голову, глядя куда-то в пустоту. Его глаза иногда блестели, но он не позволял себе слёз. Кристиано видел это и каждый раз чуть не ломался от собственной боли.
И вот этот день...
Элина чуть повернула голову к Кристиано, едва заметно, словно слышала его шёпот. Он сказал:
— Я здесь... я никуда не делся. Я подожду, моя девочка. Ты справишься.
Её пальцы едва сжались вокруг его руки.
В этот момент Кристиано не выдержал. Он опустился на колени, голову уткнул в простыню, и слёзы полились сами — рыдания, которых он не выпускал уже столько недель.
Роберт не выдержал и ушёл в угол палаты, а там, в тишине, первый раз с начала комы позволил себе прорыв. Он заикался, выдыхая короткие слова:
— Она... она... живёт...
И дальше только тишина. Но глаза его горели, полные боли, вины, ужаса, любви. И даже через свою закрытость он плакал — тихо, почти бесшумно.
Стефано, видя это, подошёл к Кристиано, положил руку на плечо брата. Их взгляды встретились — и там была смесь горя, злости на судьбу, бессилия и надежды.
— Мы пройдём это, — сказал Стефано тихо. — Всё ещё впереди, но она реагирует. Мы держим её, Крис. Мы не сдаёмся.
Кристиано всхлипнул, вслушиваясь в тишину. Он знал: каждый звук, каждый малейший сигнал от Элины — это как маленький шепот жизни среди этого хаоса. Он не мог ни есть, ни спать нормально, но теперь — теперь появился первый крошечный свет.
И всё же... страх не уходил. Страх, что любая минута может повернуться вспять.
В этом тихом аду родилась надежда. Но ещё хрупкая, почти прозрачная.
Время будто остановилось. Каждый шорох, каждый вдох в палате казался громче, чем обычно. Кристиано не уходил ни на минуту, его взгляд не отрывался от Элины, рука сжата в кулак на её ладони, словно боялся отпустить хоть на мгновение.
И вдруг... тихий, еле слышный звук. Едва «ммм...», такой слабый, что Кристиано сначала подумал, что это игра его воображения. Но потом — ещё раз, чуть громче, дрожащий, как маленькая лампочка, пробивающая темноту.
— Элина? — он выдохнул, почти не веря себе, голос срывался. — Это ты?
Роберт замер рядом, тело будто парализовано, глаза не отрывались от неё. Стефано сжал плечо Кристиано, понимая, что сейчас граница между страхом и надеждой исчезла.
И вдруг она дернулась. Слабо, почти незаметно, но движение было — лёгкое подёргивание века, пальцы на руке слегка сжались. Кристиано наклонился ближе, дыхание его стало частым, сердце — как будто собиралось выскочить.
— Живи, моя маленькая... я рядом, — шептал он, сжимая её руку обеими руками. — Ты слышишь меня? Живи...
Она снова издала слабый звук — тихий, хриплый, но настоящий. Тело слегка вздрогнуло, плечо дернулось. Глаза оставались закрытыми, но в каждом дрожащем движении чувствовалась жизнь.
Кристиано не мог сдержать себя. Он наклонился к ней и коснулся лбом её волос, словно страх потерять её был настолько велик, что он боялся даже дышать. Роберт стоял рядом, слёзы непроизвольно катились по щекам, он пытался сдержать рыдания, но не мог.
Элина всё ещё была в коме, но этот первый слабый звук, эти едва заметные движения — это был сигнал, что борьба ещё не окончена. С каждым мгновением они все чувствовали, что чудо возможно. И надежда, столь долгожданная и хрупкая, наконец, начала пробиваться сквозь темноту.
Ночь и день слились в один бесконечный поток тревоги и ожидания. Кристиано почти не спал, держал руку Элины в своей, боясь хоть на мгновение оторваться. Стефано и Роберт рядом, каждая минута — как вечность.
И вдруг утром, когда свет осторожно пробивался сквозь жалюзи, произошло то, чего никто уже не надеялся дождаться. Элина вздохнула, тихо, но уверенно. Пальцы слегка сжались.
— Кристиано... — хриплый, слабый голос, но настоящий, первый звук после долгих недель. — Кристиано... — повторила она, глаза медленно открылись.
Но она посмотрела на два силуэта у ног кровати, и в этот момент из уст Элины вырвалось:
— Кристиано, ты двоишься у меня в глазах!
Оба мужчины замерли. Стефано и Кристиано стояли почти одинаково: джинсы, свободные чёрные футболки. Они тихо обсуждали дела фирмы, когда вдруг, после гробовой тишины, раздался этот слабый, хриплый, но абсолютно чёткий голос:
— Кристиано, ты двоишься у меня в глазах! - повторила она
В комнате взорвался смех. Сначала тихий, потом громкий, истерический. Роберт, который до этого почти не разговаривал, не смог удержаться и тихо рассмеялся, затем Стефано, и Кристиано — его смех слился с ними, смех, в котором было всё: облегчение, страх, радость, слёзы, боль, которая наконец превратилась в счастье.
Элина слабо улыбнулась, глядя на них, ещё ослабленная, но живая. И в этот момент все трое мужчин поняли, что борьба окончена, что чудо случилось, и что впереди наконец будет шанс дышать свободно. Смех, слёзы и счастье смешались в одном мгновении, которое они никогда не забудут.
Вызвали врача. Он осторожно подошёл к кровати, осмотрел Элину, проверил реакции, давление, пульс. После нескольких минут молчаливого напряжения, наконец, сказал:
— Она идёт на поправку. Состояние стабильное, организм отвечает, сил прибавляется. Всё будет хорошо.
Кристиано, ещё сдерживая эмоции, осторожно помог Элине сесть, поддерживая её за спину. Она ослабла, но уверенно держалась. Тогда он повернулся к Стефано.
— Элина, хочу познакомить тебя со Стефано. Он рядом со мной всё это время, — сказал Кристиано.
Элина внимательно посмотрела на Стефано. Мужчина стоял рядом, улыбался слегка, сдержанно, его глаза мягко светились. Элина приподняла бровь, чуть улыбается, её голос был тихий, но остроумный:
— Ты говорил, что у тебя есть брат... — и тут она замялась, глядя на одинаковые черные футболки и джинсы у обоих, — но не говорил, что близнец.
Стефано рассмеялся, слегка краснея, Кристиано лишь покачал головой, а в воздухе между ними повисла лёгкая, неожиданная шутливая нотка после всех недель страха и тревоги. Элина улыбнулась по-настоящему, впервые за столь долгое время, и в этот момент казалось, что мир снова стал чуть теплее, чуть легче.
Элина снова прищурилась, разглядывая Стефано, её взгляд становился более внимательным, как будто она пыталась вычленить из лица каждого черты, похожие на Кристиано, и найти отличия.
— У тебя глаза... — начала она тихо, чуть улыбаясь, — они светлее, чем у Кристиано. Почти медовые, тёплые. У него глаза почти черные, совсем темно-карие, а у тебя как солнечный янтарь.
Она провела взглядом по его лицу, изучая линии подбородка, форму губ.
— Ещё... у тебя лицо чуть мягче. У Кристиано всё строго, резко, а у тебя какие-то... спокойные линии. И волосы, — добавила она, улыбка играла на губах, — они у тебя не такие темные, чуть светлее, и немного мягче лежат.
Стефано слегка смутился, Кристиано напрягся, но взгляд Элины оставался внимательным, вдумчивым. Она провела рукой по собственным губам, будто сама пыталась разобраться в этих деталях, и тихо добавила:
— Но вы оба... — она замолчала, слегка улыбнувшись, — вы оба одинаково странно дорогие для меня.
И в этот момент снова повисло молчание, но уже лёгкое, почти уютное. Первое чувство радости после долгих недель страха, тревоги и боли.
Элина перевела взгляд с Стефано на Кристиано. В комнате повисла лёгкая тишина — не напряжённая, а наполненная чем-то хрупким, почти священным после того, что они пережили.
— Я... — начала она тихо, стараясь подобрать слова, — я даже не знаю, как благодарить вас. За то, что были рядом, что держали меня... что не отпускали.
Кристиано сжал её руку крепко, не отводя взгляда. В его глазах было что-то смесью облегчения, боли и непередаваемой радости.
— Ты думала, я бы тебя отпустил? — его голос был низкий, хриплый, но мягкий. — Никогда. Ни на минуту.
Стефано стоял рядом, тихо, спокойно, но его плечи слегка дрожали.
— Мы всё это прошли вместе, — сказал он, глядя на Элину, — и будем дальше. Всё, что тебе нужно, мы будем рядом, за это время я тоже привязался к тебе. Теперь переживаю так же как за сестру.
Элина улыбнулась сквозь слабую усталость, глаза её блестели, словно в них собралась вся боль этих недель и одновременно первые искорки жизни. Она слегка прижалась к Кристиано, а потом снова посмотрела на обоих мужчин, и тихо сказала:
— Вы двое... вы такие разные, и при этом... вы одни из самых важных людей в моей жизни.
И это было без пафоса, без громких слов, просто правда, чистая, сильная и хрупкая одновременно. Они стояли рядом, трое, но словно одно целое, после всех этих бурь и испытаний. Элина впервые за долгие недели почувствовала, что мир может быть безопасным, а рядом с ней — те, кто не даст ему сломать её больше.
Тишина растеклась по комнате, но она больше не давила. Она была мягкой, полной надежды и тихой силы. Все трое знали — это только начало пути к настоящей жизни, но впервые после всего кошмара они могли дышать свободно.