Триумф командира
(Pov Пик прошлое)
***
После того, как мне сообщили о том, что Эмилия воссоединилась с семьёй мне стало легче. Перечень контроля за ситуацией сузился только до моей жизни, что позволило полностью сосредоточиться на управлении своим гарнизоном. Я всё ещё не мог вести активные боевые действия из-за травм, поэтому ушёл в стратегию и разработку маршрутов атаки.
Несмотря на сложные отношения с отцом, обсуждать с ним схемы нападений и диспозиции было одним удовольствием. Помимо мелких маршрутов, мы создали план операции, пережить который Лафайету вряд ли бы удалось.
На сегодняшний день в мой взвод поступила часть учеников из школы "Освестри", которых я тренировал до плена. Отец позволил перевести ко мне Феликса и Вару, по моей просьбе, слегка облегчив мою работу по управлению новым составом. В моей роте было шестьдесят солдат. Новобранцев пришло двадцать.
Как только они переступили порог военной базы, я заметил, как многие были словно напуганные собаки. Тощие, напуганные звуками выстрелов и запахом пороха в воздухе и говорившие между собой о чем-то. Они подошли к центру, где стояли колонны бывалых солдат.
— Рота! Встать в строй! Рот закрыть!
Мой крик разнёсся эхом и новобранцы замолчали, выполняя данный мной приказ. Пройдя вдоль строя рекрутов, я сделал замечания нескольким парням из их колонны, отметив неверную стойку смирно и мандраж в руках, и затем встал напротив них.
— Слушайте внимательно, новобранцы, ваша школьная подготовка была завершена в момент, когда на школу напали.
— Я старался дать вам максимально возможную базу знаний и физической подготовки в сжатые сроки.
— С сегодняшнего дня больше нет теории, только практика.
— Вы поймёте, насколько щадящим было мое обучение вас в школе, и насколько жестоким будет здесь.
— Здесь нет ни ваших родителей, ни ваших женщин или сестер.
— Только вы и ваша жизнь, которая легко может оборваться.
— И если испытание пленом не научило вас терпению, выносливости и силе духа, и вы рассчитываете на то, чтобы в любой момент отсиживаться на заднице ровно и ничего не делать, крадя провизию и ленясь, ожидая удобный момент дезертировать и бежать, то я вам не завидую.
Я строго посмотрел на новобранцев.
— Я не терплю трусов и дезертиров.
— И не боюсь замарать руки вашей мелочной сучьей кровью.
— У нас всех есть обязанность по рождению, защищать нашу родину и её интересы.
— И сегодня, перед тем, как я отправлю вас на фронт, вы примите присягу короне.
— После принятия присяги вы перестанете быть для меня гражданскими лицами и войдёте в состав моего гарнизона.
— Для армии важна дисциплина и я буду следить за вашим поведением.
Я повернулся к своему сержанту.
— Отдайте команду, сержант.
— Есть отдать команду.
Мы обернулись встав смирно.
— Рота! К присяге Короне и Её Величеству Королеве Виктории и Отечеству приступить!
Из строя бывалых вышло трое солдат. Двое со знаменами встали по бокам от меня и сержанта, а третий передал ему стопку бумаг с именами новобранцев и вернулся в строй.
На барабане уже стояла чернильница и стопка документов. При принятии присяги каждый солдат присягает короне и подписывает документы, переводящие его в разряд солдата.
Рядом лежало тяжёлое, печатное издание в тёмно-синем переплёте «Воинский устав и свод законов королевства». Он служил не символом веры, а символом закона, перед лицом которого теперь предстояло предстать каждому из них.
Один за другим, вызываемые по списку, новобранцы выходили из строя. Подходили к барабану, клали руку на устав и вставали по стойке «смирно», уставившись в пространство перед собой. Сержант говорил текст, и каждый парень, спотыкаясь на непривычных словах, повторял за ним:
— Я, [фамилия, имя], добровольно и честно вступая в ряды Вооружённых Сил Её Величества, торжественно клянусь и обещаю служить верно и храбро Королеве Виктории, её наследникам и преемникам, защищать Королевство и все его владения от врагов, повиноваться приказам командиров и уставам, и не щадить жизни своей для исполнения сего долга.
Голоса звучали то громко и вызовом, то сдавленно, почти шепотом. После последних слов следовала неловкая пауза, скрип пера и жирная, неаккуратная подпись в документе. Каждый росчерк пера ставил точку в гражданской жизни. Отныне их имена были вписаны в военные реестры, а их судьбы в мои оперативные планы.
Я наблюдал, вбирая в себя каждую деталь. Вот этот, с трясущейся губой, но твёрдым взглядом, возможно, выстоит. А вон тот, что лихо и слишком быстро расписался, будто спешил отделаться, кандидат в дезертиры или показной храбрец. Феликс присягал сдержанно и чётко, Вару с той же вызывающей полуухмылкой, но произносил слова ясно, без запинки.
Когда последняя подпись была поставлена, в морозном воздухе повисла тишина, густая и многозначительная. Они теперь принадлежали не себе и не семьям. Они принадлежали армии. Закон, уставы и я были отныне их единственными повелителями.
Я встретился глазами с сержантом. В его взгляде я прочел то же тяжелое понимание. Присяга принята. Теперь они солдаты.
— Процедуру присяги объявляю закрытой
Я громко скомандовал.
— Рота! Напра–во!
— Шагом марш в столовую.
Каждый строй развернулся и пошёл строевым шагом.
Я повернулся и посмотрел на сержанта.
— Занеси документы ко мне на стол в кабинете и можешь быть свободен.
— Есть.
Он развернулся и присоединился к строю.
Я устало вздохнул и пошел в свой кабинет. С новобранцами всегда непросто. Мало синхронности, мало терпения, мало анализа. Доходят до крайностей, либо боясь убивать людей, либо бегут сломя голову в бой, получая ранения. А дезертиры? Дезертиры у меня тоже не редкость. Вот только таких вычислять я научился уже давным-давно.
Излишне тревожные и игнорирующие приказы, раздающие свои запасы, или излишне послушные, почти до скрипа в зубах. Делают все, чтобы на них не обращали внимание и считали рядовыми, а сами в тихую воруют карты или лезут куда не надо.
Но потом. Потом, когда ты меньше всего ожидаешь, они проявляются и рушат запасы роты или сдают сведения вражескому командиру, ожидая места под солнцем, но получая только пулю в лоб. Мне жаль людей, но не дезертиров. Мелочные предатели, которые думают только о своей шкуре. Сколько солдат потеряли жизни из-за них и их эгоизма. Как мелкие паразиты, которые бегают под кожей и потом образуют нарывы, подрывая работу всего организма.
"Я предал ради любви! Я предал ради семьи!"
И к чему привел твой выбор? Ты лишился и того и другого и остался у дураках. Действуя импульсивно и на нервах, ты не думаешь о последствиях. Кто-то посчитает меня жестоким, но если у меня стоит выбор между долгом и любовью, я выберу долг.
Я не могу не чувствовать себя ответственным за жизни других людей, которые зависят от меня, не могу не чувствовать себя тем, без кого все развалится и полетит прахом. Каждая боевая единица важна. Из этого строится победа.
Войдя в свой кабинет и сев, я достал из ящика стола пустой конверт, сложил в него стопку документов новобранцев и закрепил воском, подписав снизу адрес.
Кому: Филипп
От кого: Пик
Куда: Шестой гарнизон
Отложив в сторону конверт для гонца, я обратил внимание на другое письмо, которое мне передали ещё утром, но я не успел его прочитать. Открыв его и пробежавшись взглядом до конца, я увидел отправителя. Эмилия.
༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒
8 февраля
Здравствуй, любовь моя,
Как ты? Как идут дела на фронте? Я пишу тебе из Вероны. Я дома. Словами не передать, что творилось в душе, когда я увидела родителей. Они плакали, обнимали меня так крепко, будто боялись, что я исчезну. Лютик тоже в восторге от нового дома.
Город прекрасен, совсем не похож на то, что мы видели. Здесь пахнет миром, хлебом и солнцем, даже зимой. Кажется, я забыла, как это не оглядываться каждую минуту и не дрожат от любого шороха.
Родители считают, что мне нужно завершить образование, и договариваются о месте в местном женском пансионате. Говорят, это необходимо для будущего. Я, конечно, не в восторге от мысли о строгих правилах, но понимаю их логику. Хотя, конечно, скучаю по нашей свободе.
Пик, спасибо тебе. За все. За то, что вытащил меня тогда из ада, за то, что нашел способ отправить меня сюда, за Генриха (он оказался удивительным человеком).
Без тебя этого бы не было. Я в безопасности. И я люблю тебя. Как только все устроится, напишу снова.
Береги себя, пожалуйста. Твоя победа и твое возвращение - это то, о чем я молюсь каждый день.
Навсегда твоя,
Эмилия
От кого: Эмилия
Для кого: Пик
Куда: Четвертый гарнизон
༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒
Я улыбнулся. От ее письма на душе стало теплее. Раз Эмилия с семьей, значит она в безопасности и сможет спокойно и мирно пережить нашу разлуку. Я обмакнул перо в чернила и написал ответное письмо.
༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒
18 февраля
Здравствуй, Эшшольция
Чернила на твоём письме ещё пахнут Италией. Или мне кажется. Рад, что дорогу перенесла нормально и не растеряла по пути своё упрямство вместе с багажом. Лютика корми получше и не забывай тренировать. Он теперь твой основной телохранитель.
Пансион? Отличная тактика твоих родителей. Посадить дикого манула в позолоченную клетку с уроками фортепиано. Жду отчёта, через сколько дней ты либо сломаешь рояль, либо найдешь способ прогнуть их систему под себя.
Держись там. Считай это курсом выживания в условиях мирного времени. Сложнее, чем кажется. На моём участке фронта тише, чем в женской классной во время урока этикета, но ненадолго. Получил пополнение. Половину зелёных юнцов, дрожащих как осиновый лист. И другую половину пришлось отбивать от излишнего рвения. Не забыл замолвить слово за желтого и зеленого.
Присягу приняли. Теперь они моя головная боль и основной ресурс.
Я держу свое обещание перед тобой и как только война будет близиться к завершению, приеду за тобой в Верону. Обо всем сообщу заранее.
Не скучай и береги себя, несмышленый мой манул
От кого: Пик
Для кого: Эмилия
Куда: Верона. Деревня Авеза
༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒༒
После этого я закрыл конверт с письмом печатью и взяв также конверт с документами, позвал своего адъютанта за дверью.
Дверь открылась и он зашел.
— Да?
— Есть два задания для тебя
— Первое, передай сержанту, чтобы вызвал ко мне на разговор двух новобранцев, Вару и Феликса, второе, передай письма моему гонцу.
— Так точно.
Выйдя за дверь адъютант оставил меня. Через двадцать минут в дверь постучали.
— Разрешите войти
— Проходите.
Дверь открылась и внутрь зашли Вару с Феликсом. Они выглядели напряжёнными и серьезными.
— Садитесь.
Когда они сели, то немного расслабились.
— Как прошел ваш путь до сюда?
Вару поморщился
— Как ещё он может пройти, напряженно.
— После этой чертовой стрельбы в подвале и того, что тебя взяли в плен на базе французов, все кажется напряжённым.
— Я вообще удивлен видеть тебя живым.
Я хмыкнул.
— Мне встречались ситуации и похуже, чем та, в которой я был.
Феликс очень аккуратно заговорил.
— Путь прошел нормально, Вару драматизирует.
— Как только мы узнали, что нас направят в этот гарнизон, то догадались, что это твоих рук дело.
Феликс нахмурился.
— Хотя то что вы, двое чертей, скрывали от меня факт того, что мой друг, оказывается женщина, которая ещё и сбежала к своей семье, меня бесит!
— Почему я узнал о таком самым последним?!
Вару рассмеялся, а я стал серьёзен.
— Я надеюсь, ты никому не рассказал об этом факте?
— Нет, никому.
— Это хорошо.
— Данная информация не должна раскрываться и никто не должен знать о ней ничего.
Они кивнули.
— Но я позвал вас обсудить другое.
— Я хочу, чтобы вы были моими глазами и ушами в казарме новобранцев.
— Следите за поведением других и подмечайте любые изменения.
— Если кто-то ведет себя странно, докладывайте сержанту.
— Пока вы новобранцы, часть из вас будет пытаться дезертировать, такое поведение нужно пресекать в зачатке.
Я прищурил на них глаза.
— Если вы не хотите повторить судьбу Данте с его "возлюбленной", то советую вам быть в постоянном состоянии легкой паранойи.
Они сглотнули.
— Феликс, ты можешь быть свободен.
Феликс молча встал и прежде чем уйти посмотрел на меня.
— Она в порядке? После пережитого?
— да.
На его лице появилось облегчение, он кивнул и вышел. Вару посмотрел на меня.
— А для тебя у меня есть особый разговор.
— Будь со всеми построже и посматривай за Феликсом.
— После того, как я научу ваш отряд дисциплине и обращению с оружием, вы отправитесь в нападение вместе со мной.
Вару задумчиво наклонил голову.
— Раскрылись карты по Лафайету?
— Немного.
Я смотрю ему в глаза, скрестив пальцы.
— Обо всем доложу позже, пока просто ведите себя терпеливо.
— И не рассчитывайте на особые привилегии, я отношусь к солдатам без фаворитизма.
— Считайте, что перевод в мой взвод это мой жест уважения к вашей помощи и поддержке, не более.
Вару усмехнулся.
— Как скажешь, Пик.
— Командир, рядовой.
Хотя на его губах была усмешка, но он поправил себя.
— Командир.
— Пока обстановка в казарме более-менее, да и еда более сносная, чем была у нас в подвале.
— Так что мне грех жаловаться.
Я вижу, что он уже не носит повязку и не скрывает своего старого ранения.
— Уже не испытываешь мандраж перед стрельбой?
Вару немного удивился, но был довольно честен в своем ответе. Будто сейчас было не самое подходящее время для шуток или у него попросту не было сил.
— Почти как рыба в воде
— Иногда чувствую себя так, будто это уже вошло в привычку, после пережитого.
— Это хорошо.
Я кивнул и заметил, как Вару слегка задумался и затем с легким, почти незаметным беспокойством в голосе спросил.
— Мелочь действительно в порядке после её эвакуации к семье?
— Да, живет с семьей и учится в женском пансионате.
— Хотя по дороге умудрилась ввязаться в неприятности с каннибалами и восстановиться в церкви.
— Хах, ни чем не изменилась, магнит для неприятностей.
— Тогда я спокоен насчет того, что миссия привела к успеху.
Вару встал.
— Тогда, с твоего позволения, я пойду, командир.
Я махнул рукой.
— Иди рядовой, и не ёрничай.
Вару рассмеялася и прежде чем выйти за дверь посмотрел на меня прищурившись с легкой улыбкой на губах
— Не могу обещать, но по старой дружбе, так уж и быть, постараюсь.
Как только я остался один, то достал карты местности и разложил их на столе. В груди ощущалась надежда и восторг.
Всё было готово. После тренировок новобранцев мы отправимся в бой.
И если всё удастся... Мы будем близки к тому, чтобы ослабить Францию и завершить войну. Наша главная цель – убить Лафайета. И я не остановлюсь, пока его кровь не покроет мои руки. Смыв собой годы моей боли и печали..
***
Сегодня наступил день, когда мы выдвигаемся в бой. Тренировка прошла как обычно, но на ужин я присоединился к солдатам и новобранцам, которые ждали меня в колоннах.
Прежде чем дать команду приема пищи я осмотрел лица всех солдат и затем заговорил.
— Товарищи, сегодня будет одно из самых наших важных сражений, где каждый из вас сыграет важную роль.
— Мы идём в наступление на врага, который принес много боли и страданий нашей стране.
— Хочу поблагодарить вас за ваши усилия и вашу службу.
— Да подарит Бог нам эту победу.
— Приступить к приему пищи.
Все сели за столы и начали есть. Я сел рядом с сержантом.
— Сержант, как обстановка?
Он немедленно поднял голову посмотрев на меня.
— Двое из зеленых передают, что в механизме часов появился песок.
— И мыши грызут запасы.
Я нахмурился.
— Сколько время?
— Пятнадцать, двадцать.
— Тогда разберитесь с мышами, сержант.
— В части не нужны грызуны.
Выражение сержанта стало крайне серьезным.
— Будет сделано.
После ужина в столовой через час, армия стала строиться на улице, делясь на фланги. Всего было два фланга левый и правый, запас оставался охранять базу. Наша база находится на правом берегу от озера посреди леса. По полученным данным от отца я узнал, что Лафайет с его армией шли в нашем направлении и сейчас находятся на противоположной стороне. Переправиться по озеру будет нелегко, учитывая, что видно там всех как на ладони. Но у природы были на этот счет свои планы. С севера потянулась облака и пошел густой, мокрый снег. Он не просто падал, а висел в воздухе непроглядной пеленой, сокращая видимость до считанных десятков шагов. Это была наша удача. Лед, еще вчера черный и зеркальный, теперь укрылся белым снегом, сливаясь с размытыми очертаниями берега. Как только мы переберемся на другую сторону, прорвав оборону, я смогу лично поквитаться с Лафайетом. Подмога от отца будет только к утру. Нужно свести все потери к минимуму. План был прост, может не тот, на который бы клюнул бывал командир, но моя задача была не сдерживать все своими силами, а дождаться подкрепления с тыла.
Правый фланг, который ведет сержант и в составе которого были Вару и Феликс, наступал в лес первым и устраивал шумиху на опушке, направляя основное внимание на себя.
Это должно было чуть распределить силы Лафайета и занять их до тех пор, пока левый фланг, который веду я, не ударил бы по ослабленному центру. Лафайет никогда не был из тех, кто наблюдал за представлением издалека, но был в первых рядах. И сегодня он поплатиться за свою гордыню.
— Вперёд!
— В атаку!
Сержант, сидя на лошади, повел правых в атаку, а я, пришпорив коня, повел левых в обход. Мы двинулись не прямо по открытому льду, а шли прижимаясь к самой кромке заснеженного берега, где тени от обледеневших деревьев и кустарников ложились на снег густыми, неразборчивыми пятнами.
Атмосфера затихла. Как только они продвинулись вперед и раздался тихий треск льда под их весом началась стрельба. Это было вопросом времени, когда французы бы обнаружили чёрные тени, пытающиеся идти по льду, который так неудачно выдавал нас. Но снегопад работал в нашу пользу. Звуки выстрелов с правого фланга были приглушенными и далекими. Наш же фланг, растянувшийся тонкой цепью и замерший, по моей команде в момент особо сильного порыва ветра со снегом, просто растворялся в белой мгле. Мы были не призраками, а частью метели.
Начали раздаваться выстрелы и армия стала стремительно пробираться вперёд. Французы выстрелили осветительной ракетой и подсветили основную массу правого фланга, идущего в нападение. Ракета, шипя, повисла над центром озера, но ее свет тонул в плотной снежной пелене, освещая лишь клубящиеся белые вихри. Этого было достаточно. Раздался треск частых винтовочных выстрелов. Они били по площади, наугад, но лед под нами заскрипел. Мой фланг подсветили в меньшей степени, однако это было вопросом времени, когда территория стала бы видна.
— Не останавливаться! Вперед!
Я крикнул и мы рванули с места, превратив скрытное продвижение в короткий, отчаянный спринт к темному берегу. Армия стала продвигаться всё дальше вглубь, уже встречаясь с французами и вступая в бой. Как и ожидалось, Лафайет не отправил всю основную часть в наступление, он высматривал с какой стороны я пойду. Словно прочитав мои мысли, в сторону моего фланга начали ползти французы. Когда мы оказались на берегу французы уже подсвечивали прожекторами лес, высматривая нас. Но теперь мы были в своей стихии среди деревьев и сугробов. Я вел свой состав вперед, меняя патроны и отстреливаясь. Пули щелкали по стволам сосен, срывая кору и снежную шапку. Рядом начали раздаваться звуки падения тел и последние крики. Я не оглядывался. Пока мой фланг пробивал дорогу вперёд я прорвался на территорию, бросив гранату. Вспышка, грохот, клубы дыма и снежной пыли и в образовавшемся коротком затишье я увидел его.
Через несколько метров я увидал Лафайета. Во мне вскипела кровь. Как смел он выглядеть таким гордым, таким надменным после того, что он совершил. Лафайет стоял, отдавая распоряжения, и его взгляд, холодный и расчетливый, нашел меня в хаосе. Не было удивления. Было лишь узнавание, как у двух игроков, наконец сошедшихся за шахматной доской. Мы сражались, и это был не поединок, а мясорубка. Он фехтовал красиво, с тем изящным французским шиком, что доводит до бешенства. Я бил грубо, эффективно, используя каждую кочку, каждый ствол, ломая дистанцию и заставляя его пятиться в глубь позиций. Мы кружили, клинки звенели, сбивая друг друга с ритма. Я чувствовал, как горит плечо, то ли от старой раны, то ли от нового удара. Он был быстр, черт возьми, быстр.
однако обманным манёвром он подстрелил мою лошадь и я вынужденно спешился.
Конь рухнул с хриплым стоном, придавив мне ногу. Острая боль пронзила мою голень. Щиколотка неестественно вывернулась, и я понял, что вывих неминуем.
Это был урок. В пылу атаки я слишком подставился, слишком жаждал сойтись с ним в ближнем бою, забыв об осторожности.
Лафайет, воспользовавшись секундной заминкой, рванулся ко мне для добивающего укола.
Когда казалось, что подмога не успевает, внезапно раздался выстрел. Пуля, выпущенная из леса, не убила Лафайета, а срикошетила от металлического ободка его кивера с оглушительным звоном. Удар был страшной силы. Он откинулся назад, как подкошенный, его прекрасный, ненавистный мне кивер слетел, уносясь в сугроб. Лафайет рухнул на спину, недвижим, оглушённый, с рассечённым високом, из которого струилась кровь.
Этот выстрел был настолько громким что сложно было его не услышать. Французы потеряв своего командира испуганно начали бежать. Во главе армии стоял доверенная левая рука моего отца. Даже без его вмешательства ощущалось его присутствие, которое было неумолимо по отношению к врагу. Лафайет, несмотря на такое ранение всё ещё был жив.
Воспользовавшись ситуацией, я, стиснув зубы от боли, выдернул ногу из-под тела коня. Она страшно ныла и не слушалась, но адреналин и ярость гнали меня вперёд. Хромая и опираясь на саблю, я подошёл к нему, достал её, приставил к его горлу и наступил здоровой ногой на грудь.
— Последние слова, ублюдок.
Лафайет не смотрел на меня. Только на затянутое снежными тучами небо.
— ...Je reconnais ta juste vengeance, Regina. ...Узнаю твою праведную месть, Регина.
— ...apparemment, je n'avais jamais raison. ...видимо я никогда и не был прав.
Тишина, наступившая после его слов, была страшнее пальбы. В его голосе не было страха. Была усталая, почти что признательная капитуляция. И это обесценивало все. Всю мою ненависть, все годы планирования мести. Он признавал не мою победу, а ее правоту. Резким движением руки я перерезал его горло. Лезвие вошло в плоть с тупым, влажным звуком. Горячая кровь хлынула на мою руку и на снег, окрашивая его в алый.
— Ты не имеешь права упоминать её имя, не после того, что ты сделал.
Когда его кровь покрыла мои руки, рот расплылся в торжествующем оскале.
Дыхание стало прерывистым, сердце стучало в ушах и адреналин кипел в крови. Я смотрел на тело, которое покинула жизнь и испытывал садистский восторг. Но вместе с тем пришло понимание, насколько глубоким и ложным чувством это было. Я ничего не чувствовал. Только ледяную тяжесть в желудке и странную, унизительную жалость к этому жестокому, ничтожному животному, лежащему в грязи и собственной крови.
Человек, который причинил столько боли моей семьей и стране наконец-то пал и больше не сможет причинить вред моим близким.
Но.. Почему-то вместе с этим упоением пришло чувство опустошенности..
Родственник. Убитый мной родственник...
Я так глубоко ненавидел Лафайета, что это было похоже на яд, который сжигал все тело, и когда это чувство утихло осталась пустота.
Эгоистичный (несчастный), жестокий (слабый) и мстительный (от разбитого сердца).
Я не могу оправдать его, и как командир выполнил свою миссию с честью, но если все сложилось иначе. Может быть у меня был бы дядя.
Боль в ноге нарастала, напоминая о цене этой победы и о том, что даже в праведной ярости нельзя терять голову. Это была травма, полученная из-за собственной неосмотрительности — ошибка, которую я не позволю себе повторить.
Как же плохо Эмилия на меня влияет, пробуждая во мне такую человечность, даже по отношению к тому, кто её не заслуживает..
Я вытер от крови свою шпагу, убрал её в ножны и, забрав награды Лафайета как победный трофей, с трудом, опираясь на ружьё, поспешил вернуться к своему взводу, который разгромил оставшуюся кучку французов.
(Pov Пик настоящее)
***
После победы над войском Лафайета и длинным переходом к следующей точке лагеря прошло чуть больше двух недель. После очередной битвы у моего гарнизона была оперативная пауза. Редкие пару дней отдыха, перед следующими боями, когда мы могли закрепиться на достигнутых позициях, набраться сил, привести в порядок оружие и устроить помывку вещей.
Нога всё ещё ныла, хотя ушиб и постепенно проходил, хромота оставалась, как постоянное напоминание о том дне. Теперь в бою я уделял больше внимания позиции и расчёту дистанции, стараясь не подставляться под подобные удары. Осторожность еще больше укрепилась и стала новой привычкой.
Я шел по лагерю смотря за общим порядком, ища глазами своего сержанта. Он был недалеко от новичков, ругая их за неправильный уход за одеждой.
— Сержант.
Я подошел и сержант тут же приветственно отдал мне честь.
— Здравствуйте, товарищ командир.
— Сержант, подойди.
Он подошел ко мне вплотную, всё ещё периодически поглядывая за новенькими.
— Сержант, мне необходимо, чтобы в ближайшее время ты помог обучить номер пять из зеленых навыкам, необходимым для денщика.Солдат, который является слугой командира. Стирает его одежду, следит за его безопасностью.
— Командир, при всем уважении, но вы уверены, что он подходит..?
Сержант мельком взглянул на Вару
— Он довольно буйный.
Я прищурил глаза глядя на сержанта.
— Будешь оспаривать мое указание?
— Никак нет.
— Тогда приступай к исполнению.
— Первым поручением для него будет принести мне нагретой воды и мой несессерНесессер — это компактная сумка или футляр для хранения мелких «необходимых» вещей (от фр. nécessaire), таких как предметы гигиены, косметика, лекарства или ремнабор, особенно удобный в путешествиях, чтобы всё было упорядочено. Исторически это был дорожный сундучок или шкатулка, а современные версии бывают из кожи или ткани, с отделениями и карманами.
— Так точно.
Моего денщика убили во время наступления, поэтому мне был необходим новый, которому я бы достаточно доверял.
Когда я вернулся, то у моей палатки сменился часовой. Это был Феликс.
— Часовой, я буду занят, не принимаю никаких визитов, кроме денщика.
— Так точно.
Я зашёл внутрь своей палатки, достал из рюкзака походный журнал, чернильницу и перо, поставил их на стол, сел и приступил к заполнению страниц.
Несмотря на то, что уже наступило начало марта и погода должна быть весенней, снег все еще падал с неба и был холод. Хотя сегодня было чуть менее морозно. Из моего отряда количеством сто человек погибли сорок, в том числе и из новобранцев, и двадцать пять раненых. Провизии хватает, сложно жаловаться. Следующий долгий перегон будет через три дня.
— Командир, к вам денщик.
Голос Феликса раздался из-за палатки.
— Пусть заходит.
Ко мне в палатку с ведром воды с ковшом и несессером вошел Вару.
— Денщик? Серьёзно?
Он отодвинув вещи, которые я оставил на столе и поставил принесенные предметы.
— Не могу понять на что ты жалуешься.
Вару поставил зеркало и разложил на ткань бритву, мыло, расчёску и губку.
— Это унизительная должность.
Я встал и стал снимать свои вещи, вешая их на стул.
— Твоя должность будет получше чем у новобранцев, и условия приятнее.
— Многие бы загрызли за такое.
Вару фыркнул.
— Ох! Я глубоко польщён!
Он наполнил частью воды из ведра таз, а другую оставил в ведре с ковшом.
Но когда это должность "слуга" стала такой почетной.
Я привык к подобному его ворчанию и просто покачал головой, затем встал в таз с теплой водой. Вару подал мне мокрую губку и мыло. Намылив её, я стал тереть кожу от грязи и пота, сверху вниз. Теплая вода приятно снимала усталость с ног.
— Так куда мы теперь, после того как разгромили Лафайета?
Я прошёлся губкой по лицу, за ушами и усиленно потер затекшую шею.
— Всему свое время, сержант скоро передаст вам дальнейший мой план.
— Но могу сказать одно, что дальше не будет проще.
Я стал мылить грудь и руки, усиленно протирая ладони, возле области ногтей.
— К этому гарнизону теперь будут уделять куда больше внимания, и хотя армия Франции находится в смятении из-за потери командира и важного отряда, они скоро оклемаются.
— И когда это произойдет, они не будут так же беспечны.
— Озлобятся как собаки, и будут кусаться.
Я стал тереть спину, но не мог дотянуться до некоторых участков. Вару спокойно взял губку и стал тереть мою спину.
— Что ж, не могу сказать, что ожидал чего-то другого.
— После этой кровавой резни все кажется предсказуемым, в своей жестокости.
Когда он закончил, то снова протянул мне губку, отвернувшись, ожидая моей команды, чтобы подать воды.
Когда я намылил волосы и оставшиеся части тела, то не мог не спросить о том, в каком он сейчас состоянии.
— Ты всё ещё испытываешь кошмары после убийства тех солдат?
— ...уже не так сильно, но..
Его голос слегка дрогнул.
— Бывает, что становится так тошно.
— Тошно от мысли о том, что я убил человека.
— Это такое чувство пустоты, которое ничем не заполнишь.
— Кажется, что ничего не случилось, но внутри все вопит от противоестественности.
Я тяжело выдохнул.
— Это скоро пройдёт, в конце концов, человек привыкает ко всему.
— Подай воды.
Вару зачерпнул из ведра воды ковшом и осторожно стал поливать меня, смывая мыло. Затем он протянул мне полотенце и после того как я вытерся, то заметил, что он потратил всю воду.
— Видимо я переоценил твои навыки планирования, раз ты даже объемы воды рассчитать ее можешь.
Я надел кальсоны, которые он мне протянул и нижнюю рубашку.
— Принеси мне теплой воды для бритья, и побыстрее.
Я прищурился глядя на него.
— Я не собираюсь ждать всё время, пока ты исправишь свои ошибки.
Вару фыркнул, но вышел с ведром из палатки и через пару минут вернулся. К этому времени я уже сидел на стуле возле печки-буржуйки, слегка подсушивая волосы и пытаясь расчесать колтуны, что выходило нелегко. Я отложил расчёску.
— Что так долго?
— Вода быстро остывала.
Я цокнул и подвинул стул к столу, затем сев.
— Тебе повезло, что твой командир я, а не кто-то другой.
— Тебе бы пришлось слушать ор и нагоняй от сержанта.
Я сам взбил пену нанося её круговыми движениями на щетину, смотря в зеркало, пока Вару правил бритву о ремень и нагревал её в горячей воде.
— Мда, я порядком зарос.
Вару усмехнулся.
— Если бы ты отращивал бороду, ты был бы копией своего отца.
Я невольно усмехнулся в ответ на его поддразнивание.
— Зато ты без бороды так похож на свою мать, что я вчера чуть не пригласил тебя на танец.
— Смотри не попадайся на глаза ветеранам у реки, а то бедолаги три месяца не видели женщин.
Вару подал мне бритву и стал держать зеркало, пока я брился. Может некоторые в роте и считают, что брать себе в денщики новобранца глупо, но я предпочитаю держать возле себя тех людей, которых я проверил временем и в чьих навыках не сомневаюсь.
Затем я взял полотенце и аккуратно убрал лишнюю пену, после чего встав и наклонившись над тазом умыл лицо и вытер его.
— Можешь быть свободен, на сегодня твои услуги мне больше не понадобятся.
Вару сложил все гигиенические принадлежности в несессер и после вынес таз и ведро.
— Доброго вечера.
— И тебе.
Я устало надел другую одежду поверх, чтобы утеплиться, и сел на кровать, потерев виски.
Мысли снова возвращались к Эмилии. Почему же эта дуреха не пишет?
Я устало надел другую одежду, чтобы утеплиться, и сел на кровать, потерев виски.
Знаю, как нелегко ей сейчас приходится, учитывая новый стиль жизни, но гонец, хотя бы раз в неделю, приносил ее письма, в которых она рассказывала о мелочах дня или о проблемах, с которыми сталкивалась. А сейчас сплошная тишина. Не просто задержка почты. Тишина, та самая, что бывает перед бурей.
Знал ещё и то, о чём мы с ней так и не успели поговорить до её отъезда: О реакции её родителей.
Я просто дал ей слово, но не просил её руки у её отца. По всем светским законам - это неслыханная дерзость. Так просто уехать и объявить себя женихом их дочери издалека. Что, если они восприняли это не как романтический жест, а как оскорбление? Как осквернение репутации семьи? Может, они её наказали. Изолировали. Запретили переписку на время или насовсем. Если дела обстоят так, как я думаю, то придется дождаться момента, когда Эмилия найдет способ обойти эту ловушку.
— Возможно я допустил самую большую стратегическую ошибку.
Я лег на кровать и закрыл глаза, стараясь ни о чем не думать, но мысли все равно тихо сквозили беспокойством. Эта постоянная связь, наше общение, давало мне спокойствие, потому что присутствовало осознание, что моя женщина не попала в неприятности и с ней всё хорошо. Я мог отвлечься от военной рутины, хотя бы на миг, и ощутить мирную обстановку. А сейчас, когда не знаю как она, не могу не переживать.
***
Через несколько часов Вару разбудил меня, говоря, что скоро будет ужин. Я встал и слегка встряхнул плечи, убирая остатки сонливости.
— Подай мне ужин вместе с ветеранами.
Вару вопросительно посмотрел на меня.
— Ты хочешь есть на холоде у костра?
Я встал и накинул шинель на плечи.
— Да. Не помешает приободрить подчиненных.
Выйдя из палатки, я заметил, что часовой сменился, а сержант и бывалые сидели у костра с тарелками. Как только я подошел ближе они все громко поздоровались.
— Здравствуйте, товарищ командир!
— Здравствуйте, товарищи
Я занял свободное место на бревне возле котла.
— Чем обязаны вашему присутствию, командир?
— Не мог не отметить ваши заслуги в бою, от того, хочу разделить с вами ужин.
Повар, передавая тарелки по кругу, насыпал в них гречневую кашу, слегка скудные куски вареного мяса и клал хлеб с салом. Снег на улице шел медленно, почти приятно щипая кожу. Мы ели молча, но в воздухе ощущалось чувство единения. Для меня армия не просто кучка людей, с чьими жизнями я не считаюсь, это товарищи, которые разделают мой боевой настрой и кто выбрал меня, как лидера. Когда я ещё был зеленым новичком, мне пришлось туго в армии. Рослые мужики, дедовщина и путь снизу вверх, закаляли мой характер и учили не делать разницу между званиями и должностями. В бою я командир, на стоянках товарищ, которому не было зазорно есть вместе со своей армией. Первые решения давались с трудом и многие подвергали сомнениям мои навыки лидера, но когда я внес новизну и порядок, ветераны меня приняли. Пока мы ели у костра, каждый думая о своём, ко мне подошёл гонец.
— Командир, разрешите обратиться.
Я перевел взгляд от костра на фигуру слегка запыхавшегося, раскрасневшегося от мороза, гонца.
— Разрешаю, докладывай.
Он достал из своей сумки два конверта и протянул мне.
— Вам письмо от фельдмаршала.
— Приношу извинения за задержку, погода существенно осложнили передвижение.
Я взял письмо и спрятал его в карман, намереваясь прочитать позже.
— Будьте гостеприимнее, дайте гонцу чай.
Гонец выглядел смущенным.
— Что вы, я очень спешу, не хотелось бы задержать ход писем.
— Стремление к службе ценится, но не когда солдаты хватают обморожение.
— Садись, час тебе не сделает погоду.
Гонец выглядел признательным и сел на свободное место, подальше от всех.
Я вернулся к своей тарелке, но каша внезапно показалась безвкусной. Не было конверта с её мелким, торопливым почерком. Опять. Сначала я оправдывал задержками на дорогах, потом занятостью в пансионате. Но сейчас, после очередного боя, тишина из Вероны заставляла беспокоится.
— Какой год служишь?
Гонец оживился, ему передали чай в свободной кружке.
— Первый год, сэр.
— Вступил в армию по призыву.
Я внимательно осмотрел его.
— Зеленый значит.
— Что ж, тебе стоит усвоить, что в мороз можно очень легко получить обморожение.
— Все время кажется, что можно отдохнуть позже, а в итоге позже оказывается обморожение.
Я отвел взгляд от гонца, и продолжил есть, надеясь, что никто не заметил того глупого, на мгновение вспыхнувшего ожидания в моих глазах. Но как обычно бывает среди бывалых, эти старые волки все заметили. Никогда не пропускали никаких деталей.
Сизый, попыхивая трубкой, первым нарушил тишину, но голос его звучал незлобно, скорее с отцовской усмешкой.
— Что-то наш командир сегодня на почту смотрел, как на парад невест.
— Ждали чего-то позабористее казённой бумаги от фельдмаршала?
Рядом фыркнул Барнс, наливая себе чай.
— Ага, знакомый взгляд.
— У меня такой же был, когда от своей будущей, царствие ей небесное, жены писем ждал. — Весь издергаешься, пока супостат-почтальон не объявится.
По щекам и кончикам ушей, вопреки моей воле, разлился предательский жар. Я сделал вид, что поправляю поленья в костре, чтобы скрыть лицо.
— Армейская почта ненадёжна.
— Могут и задержаться донесения
Я пробурчал, но мой тон выдавал слабину.
— Ох, уж эти нам "донесения"
— Особенно те, что пахнут духами да пишутся филигранным почерком.
— Узнаю, сэр, узнаю!
Кривой подхватил подначивание, молодцевато поправляя усы.
Общий дружный смешок прокатился вокруг костра. Они не знали ровным счётом ничего, но их солдатская интуиция, отточенная годами в чисто мужском коллективе, била точно в цель. Их подначки были грубоваты, но беззлобны, как старшие братья дразнят младшего, впервые запавшего на девчонку.
— В ваши-то годы это как раз в порядке вещей
Сизый усмехнулся и подмигнул мне.
— Вот я в двадцать два уже отцом второго стал, а мне уже за сорок пошло
— А вы всё холостой да непробиваемый ходите.
— Хотя видимо нашлась дама, что пробила крепость
Я прищурил глаза, слегка нахмурившись. Хотя все мое лицо выдавало мою беспомощность от их подколов.
— В подкаблучники стремишься меня записать, Сизый?
Ветеран рассмеялся.
— Что вы, друг мой, нет.
— Но вы, командир, считаетесь в гарнизоне тем, для кого главная страсть – это армия и тактика, а не женские юбки.
— Молодняку свойственно быть казановами, а вы все время холодны как лед.
— От вас даже доброго слова редко дождешься, вот удивительно как вы нашли себе пару.
Я усмехнулся, ощутив как давление шуток спало.
— И правильно.
— За что вас, олухов хвалить?
— Баба я вам что-ли?
— Вас начни хвалить, так вы, как тюфяки, попадаете
Сизый покачал головой
— Что вы так придрались, ну право!
— Гарнизон только рад за вас.
Другой ветеран широко ухмыльнулся.
— Матерая наверное женщина, раз вас заинтересовала
Я закатил глаза.
— Кто из вас ещё большие сплетники, мужчины или женщины.
— Моя личная жизнь обсуждению не подлежит.
Я встал и рявкнул на них.
— А теперь марш на отбой, пока не получили дополнительный наряд!
Ветераны рассмеялись и принялись убирать посуду. Я отдал свою денщику и пошел в свою палатку, слыша как сзади донеслось:
— Есть командир.
Но затем послышался смешки.
— Видал? Взорвался-таки наш айсберг.
— Значит, там и правда дело серьёзное.
И затем ухо уловило голос Вару, который, как назло, проходил мимо.
— Командир уже неформально пообещал свое сердце и руку особе, ничего удивительного
— Там такая особа.
Вот ведь балабол. Я стиснул зубы от смущения, захлопнув полог палатки. Нельзя так просто позорить меня, рассказывая всем подряд об этом.
Я явно проведу тебе пояснительную беседу утром.