Буду рада встретиться с вами,командир

(Pov Эмилия прошлое)

***

С тех пор, как я присоединилась к группе Элизабет Салерно, жизнь стала яркой, острой и справедливой. Днем учеба в пансионате, а каждый вторник борьба и построение планов бунтов. С момента моего позора прошел месяц, и, как было обещано, граф Джачинто познал наше возмездие. Все началось с того, что госпожа Элиза не без борьбы открыла свою новостную газету "La Donna e il Lavoro" .

Когда у нас появился такой влиятельный ресурс, мы разработали план, достойный заговорщиков.

План наш был дерзок, но построен не на технических ухищрениях, а на человеческой психологии. Элиза раздобыла диковинку, которую мы никогда не видели. Это был небольшой, но уже достаточно громоздкий диктофон "фонограф". С ним управляться пришлось Джулии, которая должна была изображать гувернантку, несущую драгоценный аппарат для своей госпожи. Риск был огромен: Один неловкий жест, и все было бы раскрыто.

Моей же задачей, как обладательницы "незаметного" лица после истории с графом, было стать приманкой. Я должна была, скрыв волосы под платком, пройти недалеко от графа, когда он выйдет из отеля, и уронить связку дешевых брошюр. Расчет был на то, что он, узнав меня, не удержится от язвительного комментария для своей дамы. Его тщеславие и ненависть должны были затмить осторожность.

Как мне потом рассказывала Джулия, дрожавшая от напряжения и возмущения, все вышло даже лучше, чем мы надеялись. Граф, увидев мою якобы жалкую фигуру, не просто усмехнулся, а громко, на всю улицу, начал цинично рассказывать своей спутнице историю моего "позора", приправляя ее похабными деталями о том, как ломает жизни строптивых женщин. Фонограф в корзинке Джулии, прикрытый кружевным платком, скрипел и шипел, но верно записывал каждый его сальный смешок, каждое хвастливое слово.

В тот день, после сбора доказательств, Элиза сказала мне: "Emilia, oggi non stampiamo solo un giornale. Oggi restituiamo il debito"Эмилия, сегодня мы не просто печатаем газету. Сегодня мы возвращаем долг.

Текст статьи она диктовала мне лично. Она намеренно била по самому больному, по его так называемому, статусу "святоши" в глазах жены и церкви. Фраза "позор за позор" стала легендой. Когда номер ушел в печать, мы понимали, что наутро Верона проснется другой. Граф Джачинто думал, что правда принадлежит тому, у кого больше денег, но Элиза доказала, что правда принадлежит тому, у кого есть доказательства и смелость их опубликовать. Никто не может противостоять силе женского гнева.

Какой же приятной была месть, когда граф был публично опозорен, так еще и в самом скандальном женском журнале.

«Граф Джачинто заявляет своим жертвам, что отказ провести с ним время в постели равносильно потере репутации из-за "обиды" великого господина. Он привык уничтожать судьбы честных тружениц лишь за то, что они хранят свое достоинство.

Но сегодня мы спрашиваем: Как же отреагирует его верная и религиозная жена, когда увидит этот снимок? Поверит ли она в раскаяние извращенца и изменника или снова закроет глаза, потакая греху под крышей своего дома?

Мы провозглашаем: Позор за позор. Раз граф считает возможным распускать подлые сплетни о женщинах, но не способен удержать собственное лицо на публике, его власть над чужими репутациями окончена. Господин граф, ваша "обида" теперь принадлежит не вам, а правосудию истины»

Какой это был для него удар! Ведь его жена самая первая получила этот свежий выпуск и с каким позором она выставила его из дома! В графа с балкона летели и цветы и книги и его личные вещи. Кажется, будто не было ни одного человека, который бы не видел сцену такого горячего скандала. Наша статья привлекла к себе столько внимания, что нам пришлось стать осторожнее. Но вместе с тем с каждым днем к нашим литературным собраниям присоединялось все больше и больше женщин, которые устали терпеть унижения или измены своих мужей. И для каждой из них у нас находилось место. После этой статьи люди стали относиться ко мне более благосклонно, понимая, что раз даже граф не держит лицо, то чего стоили его слова. Намек обществу был ясен, что его слова обо мне и других дамах были ложью

***

Была и миссия в которой я самолично приняла участие.

1898 год, Хлебные бунты в Милане.Хлебные бунты в Милане (итал. Fatti di maggio — «Майские события») произошли 6–9 мая 1898 года. Это было массовое народное выступление, подавленное властями с применением армии, что привело к большим жертвам. Одной из основных причин можно считать резкое повышение цен на хлеб (из-за неурожая и отмены пошлин на зерно, вызвавшей экспорт), рост налогов и общая нищета рабочих. Из-за повышения цен на хлеб и наступившего по этой причине сильного голода, многие женщины стали выходить на бунты, потому что нечем было кормить детей. Но их голоса заглушали, а правительство упорно не хотело замечать очевидной проблемы.

Элиза сказала, что эта ситуация станет показательной для развития женского движения. Если нас не слышат, значит мы пошатнем основу, чтобы прорезались голоса.

В первые дни моего посещения тайных встреч я в основном наблюдала и слушала, но после благодаря знаниям из мужского пансионата стала помогать с созданием законов и предлагать идеи, которые помогли бы продвинуть наши идеи в массы.

Вечер за неделю до бунта был особенным. Воздух в библиотеке, обычно наполненный спорами о философии и политике, сегодня гудел низким, деловым напряжением. На столе вместо книг лежала подробная карта Милана, испещрённая пометками. В центре, опираясь руками о стол, стояла Элиза. Её осанка, всегда безупречная, сегодня излучала энергию полководца накануне сражения.

— Sorelle, le informazioni sono state confermate. Сестры, информация подтвердилась.

Ее голос был тихим, но отчётливым, разрезающим шепот.

— I prezzi della farina sono di nuovo gonfiati artificialmente. Цены на муку снова взвинчены искусственно.

— La fame nei quartieri dei lavoratori ha raggiunto il limite.Голод в рабочих кварталах достиг предела.

— La ribellione è inevitabile, scoppierà qui.Восстание неизбежно, оно вспыхнет здесь.

Палец Элизы ткнул в район заставы Тичинезе.

— Aspetteranno la folla e noi la daremo.Они будут ждать толпу и мы её дадим.

— Ma il nostro compito non è solo quello di unirci alla rabbia, ma di guidarla, di non lasciare che tutto il dolore che gli affamati devono affrontare.Но наша задача не просто присоединиться к гневу, а направлять его, не позволить заглушить всю ту боль с которой сталкиваются голодающие.

Элиза обвела взглядом присутствующих, и её взгляд остановился на мне.

— Emilia. Эмилия.

— Charlotte ha detto che stavi studiando tattiche.Шарлотта говорила, ты изучала тактику.

— Abbiamo strade piene di disperazione e soldati addestrati a spingere quella disperazione a testa alta.У нас есть улицы, заполненные отчаянием, и солдаты, обученные давить это отчаяние в лоб.

— Come possiamo usare l'uno contro l'altro? Dacci la tua valutazione. Как мы можем использовать одно против другого? Дай нам свою оценку

Мне внезапно стало очень жарко. Все взгляды обратились ко мне. Не осуждающие, как в пансионате, а ожидающие. Они ждут от меня стратегии. Я сделала шаг к столу, ощущая, как к груди прижимается брошь Минервы.

— Loro ... si aspetteranno una folla monolitica..Они… они будут ожидать монолитной толпы..

Я начала говорить. Голос вначале дрогнул, но окреп, когда мои пальцы коснулись знакомых линий на карте.

— Molto probabilmente la loro tattica sarà quella di spremere, circondare e disperdere con un colpo di cavalleria o un attacco a baionetta.Скорее всего их тактика будет состоять в том, чтобы сжать, окружить и рассеять ударом конницы или штыковой атакой.

— Non dovremmo dare loro questa opportunità.Мы не должны дать им такой возможности.

Я взяла карандаш, который протянула мне Шарлотта.

— Guarda, ecco la piazza principale, e qui ci sono ampi portici, sono ideali per la cavalleria.Посмотрите, вот главная площадь, а тут широкие подъезды, они идеальны для кавалерии.

— E qui c'è una grande rete di vicoli che sono troppo stretti per un cavallo e dove tre soldati difficilmente si disperderanno spalla a spalla.А здесь отличная сеть переулков, которые слишком узкие для лошади и где трое солдат с трудом разойдутся плечом к плечу.

Я описала план, показывая на карте.

— Il nucleo denso sarà all'avamposto con Eliza in testa.Плотное ядро будет находиться у заставы с Элизой во главе

— Attira l'attenzione e fa discorsi e i gruppi mobili saranno situati sui fianchi, collegati da segnali nascosti.Оно привлекает внимание и произносит речи, а мобильные группы будут находиться на флангах, связанные скрытыми сигналами.

— Una volta che i carabinieriКарабинеры Италии в 1890-е годы (Arma dei Carabinieri Reali) представляли собой элитный военный корпус, выполнявший функции жандармерии, военной полиции и правоохранительных органов по всей территории недавно объединившегося Королевства Италия. Это было время консолидации их роли как «Первой силы» национальной организации. iniziano a costruire per attaccare il nucleo, si dissolverà, ritirandosi nei vicoli.Как только карабинеры начнут строиться для атаки на ядро, оно растворится, уходя в переулки.

— E i gruppi mobili in questo momento attaccheranno dal retro o dai fianchi, distraggono e lapidano o battono i vetri delle panetterie distribuendo il pane А мобильные группы в это время будут атаковать с тыла или флангов, отвлекать и забрасывать камнями или бить стекла пекарен, раздавая хлеб

— I carabinieri si gireranno su un nuovo rumore e il nucleo si chiuderà di nuovo altrove.Карабинеры развернутся на новый шум, а ядро уже сомкнется снова в другом месте.

— Li logoreremo e li faremo correre per la città.Мы измотаем их и заставим бегать по городу.

В библиотеке стояла тишина. Элиза внимательно изучала начерченные мною стрелки, а Джулия задала вполне очевидный вопрос:

— E come facciamo a capire quando è il momento di muoversi o cambiare tattica?А как мы поймем, когда пора двигаться или менять тактику?

Только я собиралась ответить, как Элиза уже опередила меня и достала из своего стола свисток.

— Penso che i fischietti saranno sufficientiДумаю свистков будет достаточно

— Supponiamo che due segnali brevi siano una dispersione immediata.Допустим два коротких сигнала - это немедленное рассеивание.

— Uno lungo è la raccolta al punto concordato, tre trilli sono l'attacco di un bersaglio specifico, come una panetteria.Один долгий - сбор у условленной точки, три трели - это атака конкретной цели, например пекарни.

Элиза продолжила, развивая мой план, после того, как слегка поправив брошь на груди.

— In modo che nessuno conosca la nostra identità, per identificare la nostra tra la folla useremo spille distintive е nasconderemo il viso sotto uno scialle nero.Чтобы никто не знал наши личности, для опознания своих в толпе мы будем использовать броши, а лицо прятать под черной шалью.

— A quelli che non hanno uno scialle nero, lo darò.Тем, у кого нет черной шали, я выдам.

— La rivolta si terrà a Milano, alla fine di questa settimana.Бунт мы проведем в Милане, в конце этой недели.

Я вдруг поняла, что меня и Шарлотту могут не отпустить родители и пансионат.

— Lady Eliza, ma allora come dovrei fare io e Charlotte?Леди Элиза, но как же тогда поступить мне и Шарлотте?

— Studiamo in una pensione, non solo non saremo lasciati andare, ma possiamo anche sospettare di partecipare a una rivolta.Мы учимся в пансионате, нас не только не отпустят, но и могут заподозрить в участии в бунте.

Элиза посмотрела на меня кивнув, учитывая этот момент, но решила прежде закончить расстановку всех по моему плану.

— Sarò il cuore e la voce dell'avamposto.Я буду сердцем и голосом у заставы.

— Emilia è il secondo capo. Эмилия вторым руководителем.

— Si obbedirà al suo fischio in materia di manovra.Её свистку будут подчиняться в вопросах манёвра.

— Prenderò il fischio un po ' più tardi.Свисток достану чуть позже.

Элиза разбила нас на группы, распределив задачи. Каждое её слово было чётким, лишённым сомнений. Видя её уверенность, и моя собственная тревога сменилась  решимостью.

В конце вечера, перед самым рассветом, когда мы с Шарлоттой уже готовились уходить, Элиза мягко положила руку мне на плечо.

— La tua mente è un dono, Emilia. Твой ум это дар, Эмилия.

— E sono molto felice che un tale talento sia dalla nostra parte.И я очень рада, что такой талант на нашей стороне.

Она протянула мне конверт с деньгами, чтобы я купила билет в поезд до Милана.

— Non preoccuparti di cosa dire a te e Charlotte alla pensione Не беспокойся о том, что тебе и Шарлотте сказать пансиону

— Ho un'idea e la scoprirai più tardi.У меня есть идея и ты узнаешь о ней позже.

Я мягко улыбнулась, благодаря Элизу. Было что-то нежное, слегка материнское в ее словах и в том, как она заботилась обо всех кто в этом нуждался. При этом во всех действиях была грация и строгость. Очень необычная женщина.

Возвращаясь в пансион в предрассветной мгле, я думала не о страхе, но о справедливости и чести. Постоять за тех, кого не слышно. Я ощущала себя на своем месте.

В день воплощения плана, леди Зелинда подозвала меня и Шарлотту к себе, сообщив, что на балу мы приглянулись богатым людям, которые бы хотели видеть нас в качестве гувернанток по окончании обучения, и поэтому пансионат отпускает нас для встречи с ними. От этой новости я улыбнулась про себя. Леди Элиза действительно нашла самый элегантный способ нас отпросить. Когда мы с Шарлоттой вышли из здания, то с улыбкой пошли покупать билеты. Вместе с другими женщинами из нашего сообщества мы ехали в дамском купе, на выходе надевая шали, цепляя броши, а я надела свой свисток.

Дальше было разделение согласно плану.

Воздух в Милане был густым и тяжёлым, будто пропитанным не дымом, а самим отчаянием. Мы стояли тесной группой, закутанные в черные шали у заставы Тичинезе.

Брошь Минервы сияла ярко на моей груди, обозначая мою принадлежность. Вокруг, сначала робко, а потом всё настойчивее, стал собираться народ. Женщины. Их лица были истощены, а глаза горели тихим, страшным огнём, какой бывает только у разозленных матерей.

Элиза встала на импровизированную трибуну, которой стал ящик из-под товаров. Её голос, который был таким сдержанным в библиотеке, теперь разносился громко, как звон колокола.

— Hanno aumentato i prezzi del pane! Hanno condannato i nostri figli alla fame!Они подняли цены на хлеб! Они обрекли наших детей на голод!

— E pensano che staremo zitti? И они думают, что мы будем молчать?

Её слова били точно в цель. Ропот превратился в гневный гул. Я сжимала в кармане свисток, ощущая его холодный металл. План, который я начертила на карте, теперь должен был ожить на этих мостовых.

Первые ряды карабинеров со стальными касками и ружьями наперевес, показались в конце улицы. Типичная тактика, идти стеной, чтобы запугать. Элиза бросила на меня взгляд.

Я поднесла свисток к губам и издала два коротких, резких звука.

Я, Элиза и ещё десяток женщин отхлынули в узкий переулок справа. Карабинеры, уже начавшие строить линию, замешкались. И в этот момент слева, у пекарни «Pasticceria Biffi», где цены были взвинчены особенно беспощадно, раздался звон бьющегося стекла. Потом ещё один.

Это действовала мобильная группа Джулии. Грохот, звуки разбитого стекла, падающий в руки бедных женщин хлеб и крики "Pane! Date il nostro pane!"Хлеба! Отдайте наш хлеб!, привлекли внимание солдат, развернув их в сторону шума.

Мы же, вынырнув из переулка, снова сомкнулись у фонтана. Элиза снова заговорила, встав на него, собирая вокруг себя людей. Это было опасно и страшно, но я продолжала руководить миссией, следя за каждой деталью, чтобы не стало слишком поздно.

Мои свистки резали воздух, давая команды на побег, сбор и атаку пекарен, а адреналин гнал кровь быстрее. Я бежала по мостовой вместе с другими, подхваченная единым порывом. Где-то рядом летели камни в окна особняков, гремели ящики, а женщины, рыдая от ярости и голода, разламывали булки и тут же давали куски детям.

Мы боролись не ради разрушения, а ради справедливости.

Наша группа бежала к конечной точке сбора у пекарни на Корсо Венеция. Каменная мостовая звенела под десятками ног.

Кто-то впереди меня швырнул булыжник в высокое окно с вывеской "Prodotti da forno gourmet".Изысканная выпечка Стекло рассыпалось осколками, а я не успела остановиться. Часть осколков попала мне в ладонь, когда она прикрывала лицо, и от резкой боли тело отшатнулось и оперлось о стену рядом с разбитой витриной. Я замерла, увидев как кровь стекает сквозь разорванную перчатку. В мою сторону послышались быстрые шаги и вдруг меня схватили за локоть. Посмотрев на человека я увидела, что это была Шарлотта, её глаза расширены от ужаса за меня.

— Stai bene?Ты в порядке?

Я слегка улыбнулась.

— Era peggio.Бывало и хуже.

— Ci occuperemo di questo più tardi, dobbiamo affrettarci. Разберемся с этим позже, нужно спешить.

Продолжив бег за группой, мы изматывали их, заставляя бегать по лабиринту улиц, пока не отступили, защищенные бунтующей толпой. Наша группа спряталась в деревне у бедных женщин, откуда как только улегся шум, мы сели на поезд и вернулись в Верону.

В следующий вторник наш тайный клуб пах уже не только старыми книгами и пылью, но и воском свечей, дешёвым вином и дымом дешёвых сигар. Воздух дрожал от смеха и обсуждения успешного бунта. У меня на ладони была аккуратная повязка, которую наложила Шарлотта, когда мы оказались в Вероне.

Элиза подняла свой бокал.

— Alle nostre sorelle a Milano! Per il loro coraggio! За наших сестёр в Милане! За их смелость!

— Hanno dimostrato che la fame non è un gemito silenzioso, ma un tuono che può scuotere i muri!Они показали, что голод не тихий стон, а гром, который может потрясти стены!

— Per la vittoria!За победу!

Остальные подхватили тост и торжествующе рассмеялись.

Я стояла, прислонившись к стеллажу, и смотрела на них. На Джулию, которая взахлёб рассказывала, как две сотни женщин обратили в бегство взвод карабинеров. На Шарлотту, которая с гордостью демонстрировала царапину на щеке. Мы были разные. Из разных домов, с разными судьбами. Но в тот вечер мы праздновали общую победу. Не конечную, о нет. Цены всё ещё были высоки, да и голод никуда не делся. Но нас услышали. Весь город, вся страна заговорила о "бунте женщин". Мы пошатнули основу.

Я подняла свой бокал, ловя взгляд Элизы. Она кивнула мне, и в её улыбке было то самое редкое, тёплое одобрение. Мы выстояли. Мы заявили о себе. И это был только первый шаг. Рана на ладони саднила, но я улыбалась. Это был шрам чести, знак того, что я не просто наблюдала. Я действовала.

После того бунта нам пришлось на время залечь на дно, поскольку начались расследования, но к счастью для нас, из нашего отряда никого не поймали. Я стала чуть осторожнее помогать с планированием бунтов и ушла больше в составление планов или законов, которые можно было продвигать. Со временем, ближе к окончанию обучения, и вовсе перестала появляться в клубе, не желая, чтобы при встрече с Пиком были проблемы. Но, если честно, дело было не только в нем. С каждым новым планом, с каждой операцией по распространению листовок или организации встреч, холодный страх сжимал мне горло все сильнее. Страх был не за себя, потому что я уже привыкла к риску. Страх был за него. За каждое его письмо, приходившее с фронта, я цеплялась как за спасительный круг. Мысль о том, что я могу быть арестована, осуждена, и он, вернувшись с войны победителем, получит вместо невесты позорную метку "государственной преступницы" или, хуже того, пустоту, была невыносима. Я устала бороться со всеми. Я хотела просто ждать его. И жить в мире. Элиза восприняла мое желание спокойно, хотя и не без сожаления. Ей было жаль, что я тратила свой потенциал впустую, но поняла меня, как женщина женщину.

Примерно так и прошли четыре года моего обучения в пансионате.

***

(Pov Эмилия настоящее)

***

Сейчас было начало июня, 1902 год.

Было довольно-таки жарко, но пока терпимо, учитывая, как горячо нагревается иногда воздух в Вероне. Была суббота, утро. Часы на Торре-дей-Ламберти громко зазвонили.

Я допивала свой чай, пожёвывая зачерствевший круассан и читая местную газету. На мне была надета одежда по последнему писку моду: Блумерсы, лёгкий жакет и шляпка из новомодного материала. Раньше такой наряд бы сочли дерзостью, но в моду вошли велосипеды и вместе с этим в Италии появились реформы, которые позволяют девушкам выбрать себе хорошее образование и отличную работу.

Наше, точнее уже их, движение достигло определенного успеха и они продолжали бороться и за другие права. В Вероне о них стало не так слышно, движение перемещалось от города к городу.

А как сложилась судьба Шарлотты, я, увы, не знаю. Она отнеслась с пониманием к моей просьбе о покое, но иногда на адрес моего дома приходили подарки из разных городов.

С родителями же, после долгих споров, но я договорилась. Как бы они не уговаривали меня забыть про Пика и выйти замуж за другого мужчину, у них не получалось. Слышали только отказы. Я поставила их перед фактом, либо продолжаю общение с Пиком и дожидаюсь его приезда за мной, либо буду жить отдельно и перестану с ними общаться.

Родители слишком дорожили мной и в итоге сдались. Отец начал делать первые шаги, чтобы узнать своего будущего зятя. Он спрашивал меня про его характер, поступки, увлечения и семью. Казалось, что постепенно у него внутри стало формироваться принятие. Мама тоже стала больше слушать меня и иногда приносила в мою комнату новые чернила и бумагу, чтобы я продолжала переписку с Пиком. Кольцо мне вернули и я гордо носила его на пальце каждый день на работу гувернанткой. Как прощальный подарок за все, что я сделала для тайного клуба, Элиза действительно нашла для меня среди своих знакомых тех, кому нужна была гувернантка и дала лучшие рекомендации. В доме герцога Висконти меня никто не обижал и не приставал. Я даже успела привязаться к детям, которых учила. Ребята были смышленые и старались учиться, впитывая знания, как губки воду.

Мои мысли витали вокруг последних писем. От Феликса и Вару пришло долгожданное известие: Они живы и отходят от ран в том самом госпитале, где работают Куромаку и Эмма. Вот ведь судьба.

Все четверо, пройдя через разные круги военного ада, наконец встретились в одном месте. В письме, полном легкой иронии, но и не скрываемого счастья, Феликс говорил о том, как сильно рад видеть Куромаку и сообщил, что он и Эмма решили не тянуть. Их свадьба будет, как только поток пациентов станет меньше. Сказал, что приглашают меня и Пика. Эта новость согревала мою душу теплее утреннего солнца. Я была искренне за них рада.

Вчера же, как и в этот день каждого года, я зашла в нашу приходскую церковь Базилика Сан-Зено. Я помнила дату. Всегда помнила. И ставила две свечи: Одну за упокой души Данте, другую за Клео. Несмотря на всю жестокость их конца, они были частью моей жизни. Жаль, что все так обернулось. А еще, когда я посещала церковь, то часто думала о том маленьком храме далеко отсюда, где Зонтий и Габриэль когда-то помогли мне встать на ноги. Мы до сих пор переписываемся, хоть и изредка. В последнем письме они передали теплый привет и спросили, не созрела ли я для главного шага. Я знала ответ. Я очень хотела обвенчаться с Пиком именно там, в стенах, где начиналось мое исцеление.

Кстати говоря о нем? Его карьера была стремительной, как и бывает на войне с талантливыми офицерами. Начав кампанию подполковником, он к ее концу заслужил звание полковника за то, что его гарнизон блестяще обеспечил тыл крупного наступления и подавил серию мятежей, что принесло ему не только новые нашивки, но и полномочия постоянного коменданта. В Англии его имя изредка мелькало в газетных сводках, а в армейских кругах он заслужил репутацию не только храброго командира, но и твердого, расчетливого администратора, способного удержать край. Нашей армии удалось заполучить часть новых земель, и Пик стал одним из тех, кто обеспечивал в них порядок.

Англия и Франция заключили мирный договор из-за чего все стало постепенно налаживаться. Пик сообщил, что приедет сегодня днем, а я находилась в нетерпении с самого утра. Время, обычно летящее незаметно, вдруг обрело плотность и вес. Минуты тянулись очень медленно. Я смотрела на огромные стрелки часов и казалось они замерли совсем не двигаясь. Приходилось успокаивать себя, что все будет хорошо. Внутри меня терзало беспокойство, что мы давно не виделись и могли лицом к лицу не знать, что сказать, но это чувство затухало, когда в голове всплывала наша многолетняя переписка. По письмам он был более чем предан и иногда мягок. Я всей душой любила прозвища, которые он мне давал. Странные, но такие особенные, только для меня. Уголки губ дрогнули от улыбки. Я встала, задвинула стул и отправилась ожидать приезд Пика на вокзале.

Приехал нужный поезд, но почему его нигде нет? Я стояла у колонны, и каждая новая толпа, выходящая из вагонов, заставляла сердце бешено колотиться, но затем стук в груди стал затихать, поскольку все не было той фигуры, которую искала глазами. Это заставляло сердце сжиматься от легкой досады. Я уже начала вглядываться в лица так напряженно, что глаза начали слезиться от усталости. И в момент, когда уже готова была поверить, что ошиблась днем или он прошел мимо, меня обхватили сзади. Не грубо, но твердо и без тени сомнения. Руки, огрубевшие и покрытые мозолями, сомкнулись на моей талии, и я почувствовала, как вся напрягшаяся спина мгновенно расслабилась, узнав это прикосновение. Его запах кожи, смешивающийся с одеколоном, дорожной пылью и слабыми нотами пороха, обволок меня прежде, чем успела обернуться. Он прижал меня к своей груди так сильно, будто хотел убедиться, что все это взаправду, а затем его губы, теплые и чуть шершавые, мягко легли мне на лоб. Я замерла, прильнув к нему, чувствуя, как жар стыдливой радости разливается по щекам.

— Идем.

Голос Пика прозвучал прямо у моего уха, низко и немного хрипло от дороги. Он взял чемоданы в левую руку, а я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и позволила ему вести нас. Мой взгляд смотрел на дорогу перед собой, но когда он всего на мгновение оказался на лице Пика, то подметил его слегка покрасневшие щеки и кончики ушей. Мы были похожи на двух подростков на первом свидании. Хотя погоди-ка... Да это и было наше первое свидание спустя столько лет. Очевидно почему нам было так чертовски неловко. Чтобы не смущать друг друга еще больше, я старалась больше не смотреть на него и не задавать пока вопросов. Мы шли по шумному вокзалу, и его рука, лежащая на моей спине, казалась единственной точкой опоры в этом безумном мире. Постепенно смущение стало затихать, оставляя место спокойному молчанию. Наконец, когда мы вышли на оживленную улицу, я чуть осмелела, чтобы заговорить первой.

— А… куда мы идем?

— Я снял номер неподалеку

Пик ответил коротко, но его пальцы слегка сжали мой бок, словно желая убедиться, что я все еще здесь. Мой взгляд перешел на его руку, лежавшую на моей талии. Широкая ладонь, длинные пальцы с едва заметными шрамами и мозолями. На ощупь она была твердой, сильной, но в том, как он едва касался меня, сквозила осторожность. Какая же она была… родная. Наконец мы дошли до номера. Пик открыл дверь в небольшой отель, кивнул коридорному, чтобы тот взял чемоданы, и провел меня по лестнице на второй этаж.

Коридоры были тускло освещены, но этого было достаточно чтобы разглядеть силуэты.

— Антураж как раз для тебя

Я ухмыльнулась, глядя на его слегка уставшее лицо. Пик покачал головой и открыл ключом дверь номера восемь. Интерьер комнаты был простым и удобным, без всякой роскоши. Коридорный занес чемоданы и ушел закрыв дверь за нами. Пик закрыл дверь на замок. Он молча снял мундир, аккуратно повесил его на спинку стула, и потянулся к воротнику рубашки. Его пальцы замерли на пуговицах.

— Дай минутку.

— Я с дороги.

— Позволь освежиться, чтобы пахнуть не потом и углем, а хотя бы просто человеком.

Пик кивнул в сторону небольшой двери, за которой, судя по всему, была уборная. В его голосе не было смущения, лишь усталая практичность солдата, знающего цену простым удобствам. Я кивнула, чувствуя, как легкое напряжение первых минут начинает таять, сменяясь тихой, бытовой близостью. Пока он был там, я услышала звук льющейся воды. Этот простой бытовой шум был...приятным. Он наконец-то был здесь. Со мной. И нас больше не разделяли расстояния и печальные вечера, когда мы ждали письма друг друга.

Не успела я погрузиться в мысли, как через несколько минут Пик вышел, уже без кителя, в простой белой рубашке, закатанной по локти, с чуть влажными прядями волос на висках. Запах дорожной пыли сменился резкой, но чистой нотой мыла и его собственного, родного тепла. Он ухмыльнулся поймав мой взгляд, когда подходил к патефону, стоявшему на комоде. Словно для того, чтобы снять напряжение, заиграла нежная и тихая Ноктюрн до-диез минор. Шопен посвятил это произведение своей старшей сестре Людвике Шопен с заявлением: «Моей сестре Людвике в качестве упражнения перед началом изучения моего второго концерта»

Пик подошёл ко мне и протянул руку, приглашая на танец. Мягко кивнув, ему был дан знак, что предложение принято. Он притянул меня, и мы закружились в медленном вальсе посреди скромного номера. Я была в своих практичных блумерсах и простой, а Пик в расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Никаких бальных платьев, никаких мундиров с орденами. Только мы, музыка и тихое поскрипывание пластинки.

Я закрыла глаза. Мелодия вела тело, проникая глубже в сознание, распаляя его и распространяя тепло от близости. Запах моих духов смешивался с одеколоном Пика.

— Навевает воспоминания, не так ли?

Его рука скользнула чуть ниже по моей спине, а голос тихо зазвучал, заставив меня приоткрыть глаза.

— Та же мелодия играла и в тот день на карнавале, когда ты отправил меня на разведку

— А потом получил нагоняй от отца?

Губы Пика изогнулись в улыбке, а его глаза, нежные теплые угольки смотрели на меня с мягкостью

— Я бы предпочел, чтобы ты не вспоминала этот момент, знаток деталей

— Хотя приятно видеть, что пансионат благородных девиц не испортил твой характер.

Я рассмеялась, слегка сжав его плечо.

— Ты действительно думал, что после всего пережитого я захочу стать орлеанской плясуньей?

— Признаюсь, у меня были такие мысли, но мне приятно видеть что они не реализовались.

Его ладонь медленно поглаживала мою поясницу, затем слегка сжала. Пик медленно наклонился к моему уху и упомянул то, о чем я надеялась он не знает.

— А ты не соизволишь рассказать мне позже о твоей знакомой Элизе Салерно?

Я слегка пискнула от того, что он сжал мою спину.

— Уж очень мне интересно, как твоя знакомая из буржуазии прослыла в Англии лидером борьбы за женские права.

— Да еще и устраивала такие крупные бунты, как хлебный, например.

Пик посмотрел на меня прищурив глаза.

— И все так у тебя с ней складно сложилось, что она, посочувствовав, помогла тебе очистить репутацию и оказывала содействие для связи со мной.

— Какая хорошая женщина.

Я не выдержала его взгляда и смутилась.

— Ну ладно! Ладно!

— Может быть я слегка умолчала тебе о том, чем занималась пару лет, но с ними вообще никак сейчас не связана.

— Вся эта революционная деятельность вовсе не мое.

Пик хмыкнул.

— Тебе повезло, что ты вовремя от них ушла, потому что сейчас на них участились облавы.

— Мне бы не хотелось вытаскивать тебя из тюрьмы, снова.

Музыка стала затихать, и мы остановились. Но его руки не отпустили меня. Они остались на моей талии, тяжелые и теплые. Пик не стал допрашивать дальше. Вместо этого его взгляд смягчился, потеряв оттенок легкой укоризны. Он просто смотрел на меня, мои раскрасневшиеся щеки и на губы, что только что пробормотали оправдания.

— Тише.

Он прошептал и его большой палец провел по моей щеке, слегка поглаживая.

— Я не сержусь, просто неприятно, когда от меня утаивают важную информацию.

— И когда приходится вытягивать из тебя данные, чтобы понять, не попала ли ты в очередную передрягу из-за своей способности притягивать проблемы.

Я молча прижалась лбом к его подбородку, пряча взгляд. Мое дыхание, сбивчивое от смущения, постепенно успокаивалось в ритм с его ровными, глубокими вдохами. Я чувствовала, как сквозь тонкую ткань рубашки бьется его сердце. Твердый, размеренный стук, который теперь был мне ближе, чем собственный пульс. Его пальцы начали медленное, почти незаметное движение у меня на спине. Не поглаживание, а просто касание, легкое давление через ткань блузы. Он водил ими вдоль позвоночника, потом по лопаткам, иногда останавливаясь, если находил следы от рог. Я ответила ему тем же. Подняла руку и осторожно, давая ему время отпрянуть, коснулась его виска, где прядь фиолетовых волос спадала на лоб. Затем мои пальцы проследовали вниз, от шрама на носу к твердой линии челюсти. Каждое прикосновение казалось ненастоящим. Было сложно поверить в то, что войны больше нет и есть мы. И наша странная, запутанная любовь.

Мы не двигались, не целовались. Просто стояли в центре комнаты, в тишине угасшей музыки, слушая дыхание друг друга и говоря на языке прикосновений то, для чего не хватало слов. Это молчание было гуще, насыщеннее любого разговора. В нем не было необходимости что-то объяснять или оправдываться. Было только признание: Вот он, мой человек. Со всеми его тайнами, шрамами, тяжелым прошлым. И вот она я со своими.

Когда, наконец, он наклонился, чтобы его лоб коснулся моего, это был не жест страсти, а жест облегчения.

— Больше никаких секретов?

Я покачала головой положив руки ему на щеки.

— Больше никаких.

Пик замер, и в его глазах промелькнула тень неуверенности, которую я раньше никогда не видела. Всегда серьезный циник, стратег и фельдмаршал теперь выглядел почти потерянным. Пик медленно наклонился, его движение было каким-то угловатым, нерешительным. Его губы коснулись моих, но это было неловко, почти детски. Слишком сильное, неуверенное давление, носы чуть не столкнулись, и он сразу же отпрянул, словно обжегшись. Пик моргнул и по его скулам пробежал легкий, едва уловимый румянец. Он отвел взгляд, и в этой мгновенной уязвимости  больше напоминал неопытного мальчишку, чем на закаленного командира.

Я не смогла сдержать легкую, ласковую ухмылку. Не насмешливую, а ту, что рождается от внезапной нежности.

— Видимо, у вас в армии и правда нет женщин.

— Или целуют там только по команде и строго по регламенту?

Я игриво наклонила голову набок. На лице Пик промелькнула целая гамма чувств. От мгновенной вспышки досады, до осознания абсурдности ситуации и той самой решимости, которая вела его в атаки. Моя шутка, как щелчок, сбила с него желание сделать все идеальным.

— В армии учат концентрироваться на цели.

— А не распыляться на... предварительные маневры.

Пик приблизился снова, медленно, давая мне и себе время осознать каждый миллиметр сокращающегося расстояния. Его дыхание, ровное и горячее, смешалось с моим, став общим, сбивчивым ритмом. Он остановился в сантиметре, и это ожидание, наполненное тишиной и стуком сердца, было пронзительнее любого прикосновения.

А потом его губы коснулись моих снова. Его рот был мягким и теплым. Неловкость исчезла без следа. Я почувствовала, как дрогнули его веки, коснувшись моей кожи, когда он закрыл глаза. Одна его рука лежала у меня на талии, большой палец едва водил по ребрам сквозь ткань блузы, а другая ладонь, шершавая и твердая, прикрыла мою щеку, и я утонула в этом двойном прикосновении. Таком нежном и сильном одновременно. Мы не спешили. Дышали друг в друга, и каждый выдох был тихим признанием. Я ощутила под подушечками пальцев, которыми касалась его шеи, быстрое, сильное биение пульса. Ритм, выдававший спокойствие его поцелуя за ложь. Этот диссонанс, с грубой внешней оболочкой и мягкость внутри всегда был моим любимым. Всегда притягивал меня.

Мы целовались молча, говоря на языке синхронного дыхания, легкой дрожи в пальцах и медленного, безостановочного растворения всех лет разлуки в этой одной, бесконечной минуте. Затем он поднял меня на руки и донес до кровати. Я села на край, чувствуя, как коленки подрагивают. Сердце колотилось где-то в горле, но это был сладкий, долгожданный страх. Пик стоял передо мной, и в его глазах была лишь глубокая, сосредоточенная серьезность. Он сделал шаг, затем еще один, и наконец опустился рядом. Его вес прогнул матрас, притягивая меня к себе. Тело прижалось к телу. Бедра, плечи.. Его лицо уткнулось в изгиб моей шеи. Дыхание такое горячее и неровное, обожгло кожу.

— Хах, ты пахнешь ровно также как и при нашей первой встрече.

— Я чем то пахла..?

Я немного растеряно посмотрела на него.

— Ты действительно глупая..

Голос Пика звучал приглушенно, губы шевелились у моей кожи.

— Забыть смыть запах таких сильных духов, как лаванда, было большим упущением..

Все его движения были намеренно медленными, будто он боялся спугнуть хрупкую реальность этого момента. Его прохладные пальцы скользнули под подол моей футболки, но не рванули ее вверх, а начали осторожно задирать, сантиметр за сантиметром, открывая кожу живота, затем ребер. Когда ткань окончательно соскользнула, Пик на мгновение замер, а его взгляд, тяжелый и внимательный, скользнул по мне. Любовь и страсть в суровом флаконе..

Его губы коснулись ключицы, не кусая, а лишь слегка нажимая, оставляя невидимый отпечаток. От этого прикосновения по спине пробежали мурашки, и тепло, словно от яда, разлилось из точки соприкосновения.

— Пик…

Мой вздох вырвался сам собой. Томный и предательски дрогнувший.

Он ответил, прижавшись лбом к моему плечу, и я почувствовала, как напряглись мышцы его спины под моими ладонями. Боже как же он сводит меня с ума... Этот родной запах пороха, короткие шёлковые, но спутанные волосы, прекрасное сильное тело и этот убийственный взгляд вызывали в душе если не жар, то глубокую жажду.

От ключицы Пик поднялся к моим губам, и этот поцелуй был другим. Настойчивым, жадным и притягательным. Мои пальцы запутались в его коротких волосах, скользнули по упрямому затылку, вдоль хребта, нащупывая  шрамы сквозь ткань рубашки. Я чувствовала каждое движение его мускулов, каждый вдох.

Когда мои дрожащие пальцы начали расстегивать пуговицы его рубашки, он не останавливал, лишь помог, скинув ее через голову одним плавным движением. Его руки повторили мой жест, освобождая меня от последних деталей одежды. Внезапная нагота не была стыдной. Под его взглядом, лишенным теперь всякой брони, я чувствовала себя не обнаженной, а увиденной. Понятой. Любимой..

Мы оказались кожей к коже, и это было невыразимо. Тепло его тела, шероховатость ладоней на моих ребрах, тихий стон, вырвавшийся у него, когда я обняла его за шею, — все складывалось в новое, совершенное целое. Потом Пик приостановился, на секунду оторвавшись. В его глазах вспыхнула собранность, те кусочки рациональности, которые отрезвляют от страсти. Он потянулся к своему снятому мундиру, и я услышала тихий шелест бумажной упаковки. Не произнес ни слова, просто встретился со мной взглядом, и в этом молчаливом вопросе было все: Хочешь ли ты этого или мы можем остановиться?

Я ответила не словом, а действием, притянув его к себе, целуя так, чтобы не осталось места для сомнений. Позволяя нам продолжить то, что мы начали.

Его медленное, осторожное движение внутрь меня было непривычным, но не неприятным. Не было боли, только распирающее, невероятное чувство полноты и принадлежности. Пик замер, давая нам обоим привыкнуть к этой новой близости, и его губы снова нашли мои в тихом, прерывистом поцелуе.

Он начал двигаться. Неспешно, почти нерешительно, как будто все еще не веря, что это позволено. Его ритм был не жадным, а вопрошающим, и каждый плавный толчок находил во мне беззвучный, полный ответ. Мир сузился до темноты под его опущенными веками, до шершавой щеки у моего виска, до наших сплетенных пальцев, вцепившихся в простыню. Мы дышали в унисон, и в этом синхронном дыхании было больше слов, чем мы могли бы сказать за всю жизнь.

Когда волна нарастающего экстаза наконец накрыла нас, это не было взрывом. Это было мягкое, неизбежное падение, как погружение в глубокую, теплую воду. Я не кричала, просто выдохнула его имя, а он, в ответ, прошептал мое. Хрипло, срываясь, как будто это слово годами рвалось наружу. Пик прижал меня к себе с такой силой, будто хотел вобрать в себя, а потом его тело обмякло, тяжелое и беззащитное.

Мы лежали, не размыкаясь, слушая, как наши сердца успокаиваются, сливаясь в один медленный, усталый стук. Его нос был прижат к моей шее, дыхание обжигало кожу. Он не говорил, что скучал. Ему и не нужно было. Все его тело, каждый мускул, каждый тихий выдох говорили об этом громче любых слов. В этой тишине, в этом сплетении тел, наконец закончилась долгая война ожидания и началась история нашей свободы.

Пройдут года и минувшие жертвы и образы ужаса будут стираться из памяти, но одна вещь останется неизменной - это то, что со мной будет мой странный, циничный, но такой родной и любимый командир - Пик. Когда ты знаешь, что в новом дне у тебя есть тот, кто прикроет твою спину и будет оберегать, когда есть тот с кем можно путешествовать на гудящем мотоцикле и устраивать свои личные интриги и козни, жизнь становится прекрасной. Потому что от любви невозможно убежать даже самому суровому человеку. Но если такой человек вас полюбит, вы никогда не будете одиноки.

♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♦♣♥♠♦♣♠♥♣♠♥

Финал