Галактическая Оборона: Песнь Угасающей Стали.

Тишина в кабине «Ската» после взрыва была тяжелой, густой, наполненной невысказанным ужасом и холодной решимостью. Арк-Сенешаль вел корабль почти вслепую, полагаясь на остатки топлива и инстинкты, вбитые в него веками службы на «Щите». Он уводил их вглубь ничем не примечательного, пустынного сектора, где обломки и космическая пыль могли скрыть их жалкий след.

Элис молчала. Она сидела, закутавшись в найденный на «Скате» аварийный теплоизоляционный blanket, и смотрела на свои обожженные, перебинтованные его грубыми, но точными руками пальцы. Она не плакала. Казалось, все слезы, все эмоции были выжжены в ней тем огнем, что поглотил корабль Могильщиков и часть ее собственной невинности.

— Что они с ним делали? — ее голос прозвучал неожиданно громко, нарушая гул двигателей.

Арк-Сенешаль вздрогнул. Он думал, она спит.

— С кем? — переспросил он, хотя прекрасно понимал.

— С тем… что осталось в том отсеке. — Она не смотрела на него, ее взгляд был прикован к дрожащим пальцам. — Это был не просто трофей. Это была… лаборатория. Инструменты для вивисекции. Консерванты. Контейнеры с образцами.

Он молчал, выбирая слова. Как рассказать ей о глазе, плавающем в банке? О том чувстве глубочайшего осквернения, которое он испытал?

— Они собирают все, — наконец сказал он, и его голос звучал как скрежет по камню. — Технологии, металлы… и биоматериал. Все, что может дать им преимущество. Силу. Они не строят. Они потребляют. Как саранча. Как… рак.

— Каннибалы, — прошептала она, и в ее голосе прозвучало не отвращение, а леденящее душу научное любопытство. — Социум, построенный на принципах утилизации останков более развитых цивилизаций. Радикальный прагматизм, доведенный до логического абсолюта. Они должны иметь невероятно гибкую, адаптивную биологию, чтобы усваивать чужеродные ткани без мгновенного отторжения.

Она замолчала, уставившись в пустоту, и он видел, как в ее глазах мелькают цифры, схемы, биологические формулы.

— Образец Альфа, — вдруг сказала она, подняв на него взгляд. Ее золотистые глаза были острыми, как бритвы. — Это я. Почему? Что во мне такого, что представляет для них такой интерес? Мой корабль был уничтожен столетия назад. Я… я никто. Ученый. Что они могли узнать из обломков «Ковчега», что заставило бы их охотиться за мной спустя столько времени?

Вопрос висел в воздухе. Он был главным. Разгадка этой тайны была ключом ко всему.

— «Ковчег Надежды», — медленно проговорил Арк-Сенешаль. — Это было не просто название. Это была миссия. Что вы везли, доктор Шaw? Что было такого важного, что могло пережить саму войну?

Она отвела взгляд, ее пальцы сжали медальон так, что костяшки побелели.

— Данные, — тихо сказала она. — Только данные. Результаты проекта «Предел».

— Какой проект? — настаивал он.

Она замолчала надолго. Казалось, она ведет внутреннюю борьбу, взвешивая клятвы давно мертвого правительства против необходимости выжить здесь и сейчас.

— Мы пытались понять природу Врага, — наконец выдохнула она. — Не его корабли, не его тактику. Его… суть. То, что лежит в основе его существования. Мы считали, что нашли способ… сканировать, измерять саму ткань его реальности. «Ковчег» был носителем самого совершенного сенсорного и аналитического комплекса, когда-либо созданного нами. Мы должны были подойти к самому краю… к тому, что вы называете Аномалией. И заглянуть внутрь.

Арк-Сенешаль замер. Он сражался с Врагом всю свою долгую жизнь. Он видел, как гибнут миры, как гаснут звезды. Но он никогда не задумывался о *причине*. Он был солдатом. Его долг был стоять, а не спрашивать «почему».

— И что вы увидели? — спросил он, и его голос дрогнул.

— Мы ничего не увидели, — ее голос стал безжизненным, монотонным, как при чтения отчета о катастрофе. — Мы только успели активировать системы. Показатели зашкаливали. Компьютеры не могли обработать данные. Это было… нечто, не поддающееся описанию нашем языке. Чистая entropy. Абсолютное отрицание бытия. И тогда… тогда они пришли.

— Враг?

— Нет. — Она покачала головой. — Не Враг. Не та сила, с которой мы воевали. Это было что-то другое. Древнее. Как будто наше вторжение в запретную зону… разбудило что-то. Или привлекло внимание. «Ковчег» начал разваливаться на части. Не от атаки. Он… переставал существовать. Законы физики переставали работать в его пределах. Я успела запустить протокол экстренной эвакуации. Капсулы уходили в никуда. Моя была последней.

Она замолчала, снова глядя на свои руки.

— Могильщики, должно быть, нашли обломки. Или перехватили какие-то остатки наших данных. Они поняли, что я… что мой корабль соприкоснулся с чем-то, что дает силу. И они хотят это заполучить. Они верят, что я — ключ. Мое тело, мой разум… что-то во мне хранит отпечаток того контакта.

Она подняла на него взгляд, и в ее глазах впервые за все время промелькнул настоящий, неконтролируемый ужас.

— Они не просто хотят убить меня. Они хотят разобрать меня на части. Изучить. Понять. И использовать.

В кабине повисла тягостная пауза. Гул двигателей «Ската» казался навязчивым, похоронным маршем.

Арк-Сенешаль смотрел на нее. Хрупкую, измученную женщину, несущую в себе проклятие величайшей тайны вселенной. Он думал, что защищает последний росток жизни. А она оказалась сосудом, полным самой смерти.

Его рука сжала штурвал так, что титановый обод треснул.

Они больше не бежали. Они везли с собой ад. И за этим адом охотились те, кто хотел его распаковать.

— Они не получат тебя, — произнес он, и в его голосе не было ни капли сомнения. Только обет, высеченный из стали и боли. — Я уничтожу тебя сам, прежде чем позволю им к тебе прикоснуться.

Элис вздрогнула, но кивнула. Не с согласием, а с пониманием. Это был единственный логичный выход. Последний акт милосердия в этом жестоком уравнении.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Но сначала мы должны понять, что именно они ищут. Мы должны опередить их. Найти ответ прежде них.

Она посмотрела на главный экран, на усеянное звездами ничто.

— Мы должны сделать то, что не удалось «Ковчегу». Заглянуть в Предел. И понять, с чем мы имеем дело.

Они летели навстречу своей гибели. Но теперь они делали это с открытыми глазами.