Галактическая Оборона: Песнь Угасающей Стали.

Тихий, навязчивый гул генератора станции остался позади, сменившись знакомым, успокаивающим рокотом двигателей «Ската». Крошечный заряд, выжатый из древнего реактора, был каплей в море, но этой капли хватило, чтобы дать им нечто бесценное — время. И расстояние от того места, где сама пустота шептала соблазнительные сказки о забвении.

Арк-Сенешаль вел корабль автоматически, его сознание боролось с волнами усталости, накатывавшими с неумолимой силой. Боль от раны плеча стала тупой, ноющей, пронизывающей все тело. Каждый вздох давался с трудом. Он чувствовал, как его кибернетические импланты, обычно неразрывно слитые с нервной системой, теперь отзываются тупым, раздражающим гулом — сказывались перегрузки и близость к аномалиям.

Он рискнул оторвать взгляд от сенсоров и посмотрел на Элис.

Она сидела, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, и смотрела в проносящуюся мимо пелену туманности. Ее глаза были пусты, в них не осталось ни страха, ни любопытства, лишь глубокая, всепоглощающая апатия. В руке она по-прежнему сжимала тот самый серый кристалл, словно он был якорем, удерживающим ее от полного распада.

— Ты должна поесть, — его голос прозвучал скрипуче, разрывая тягостное молчание.

Она медленно покачала головой, не отрываясь от созерцания хаоса за бортом.
— Не могу.

— Ты должна, — он настаивал, уже автоматически. Забота о подопечном была вбита в него на уровне инстинкта. — Мы не знаем, когда будет следующая возможность.

Она обернулась, и ее взгляд был остекленевшим.
— Ты видел их? Там, на станции? Они просто… заснули. Им не было больно. Они не боролись. Они приняли это. Иногда я думаю… может, они были правы?

Его рука сжала штурвал. Эти слова ударили его больнее, чем любой луч Могильщиков.
— Это не победа. Это капитуляция.

— А что есть победа? — в ее голосе прозвучала горькая ирония. — Бесконечно бежать? Сражаться с тем, кого нельзя победить? Умирать по частям, как ты? Или стать таким, как я? С сосудом безумия в голове и пустотой внутри?

Она посмотрела на свой обожженные, перебинтованные пальцы.
— Мы с тобой… мы уже не совсем люди, Арк-Сенешаль. Ты — машина, сращенная с долгом. Я — ходячий архив, несущий в себе семя конца. Что мы спасаем? Ради чего?

Он не нашел что ответить. Ее слова, как иглы, впивались в самую суть его существования, в которую он предпочитал не всматриваться. Он был Стражем. Но что он охранял? Право на такое же медленное угасание? Право на тот же вопрос без ответа?

— Ради того, чтобы выбрать свой конец, — наконец выдохнул он. — А не принять тот, что тебе предложат.

Она усмехнулась — сухим, безжизненным звуком.
— Поэтично. Но от этого не теплее и не сытнее.

Однако его слова, кажется, возымели эффект. Она с трудом поднялась и, пошатываясь, направилась к аварийному блоку с питанием. Достала два тюбика безвкусной, но питательной пасты. Один протянула ему.

Они ели молча, не глядя друг на друга. Процесс был механическим, лишенным всякого удовольствия. Просто пополнение ресурсов.

Закончив, Элис не вернулась на свое место. Она осталась стоять посреди кабины, глядя на него.

— Я боюсь заснуть, — призналась она тихо. — Я боюсь, что приснится  "ЭТО". Тот визг. Те глаза капитана. Или… тот тихий зов. И я не захочу проснуться.

Он посмотрел на нее. Хрупкую, изможденную, с тенью вечной тоски в золотистых глазах. И впервые за долгие годы он ощутил не долг, не ответственность. Нечто иное. Жгучую, почти физическую боль от ее боли.

— Я буду стоять на вахте, — сказал он. — Спи. Если что… я разбужу.

Она смотрела на него с немым вопросом. Доверие было роскошью, которую они не могли себе позволить. Но усталость была сильнее.

Она кивнула и, не говоря ни слова, опустилась на сиденье рядом с ним, свернулась калачиком и закрыла глаза. Через несколько минут ее дыхание стало ровным и глубоким.

Арк-Сенешаль остался один. Наедине с гулом двигателей, мерцанием звезд и призраками своего прошлого.

Он не стал бороться со сном. Он знал, что это бесполезно. Вместо этого он позволил памяти унести себя. Туда, где не было ни туманностей, ни Могильщиков, ни шепота пустоты.

Он снова стоял на командном мостике «Непробиваемого Щита». Не того, старого и умирающего, а того, каким он был в дни его славы. Металл под ногами блестел, воздух был наполнен энергией и голосами. Он слышал смех лейтенанта Карса, видел сосредоточенное лицо штурмана Вэй, чувствовал уверенность, исходящую от каждого члена экипажа. Они были семьей. Механизмом, отлаженным и совершенным. Они верили, что защищают нечто великое. Что их долг имеет смысл.

Потом голоса стали стихать. Один за другим. Сначала тихо, как будто кто-то выключал звук. Потом — навсегда. Мостик пустел. Свет тускнел. Металл покрывался ржавчиной и пылью. Он оставался один. Стоять. Ждать. Слушать тишину. И смотреть, как звезды на картах гаснут одна за другой.

Во сне он мог позволить себе то, что никогда не позволял наяву. Он мог плакать. И он плакал. Тихими, беззвучными слезами, которые стекали по его лицу и исчезали в складках старой робы. Он плакал по ним всем. По тому, что они потеряли. По тому, во что превратился он сам.

Его сон был не отдыхом. Это была пытка. Но это была его пытка. Его боль. Его личное чистилище.

Внезапно он рывком проснулся. Не от кошмара. От сигнала. Слабого, но настойчивого.

Он тут же протёр глаза, сфокусировался на экране. Это был не маяк Могильщиков. И не аварийный сигнал.

Это был… отклик. Автоматический отклик на его старый, забытый код доступа. Код Арк-Сенешаля.

Он усилил сигнал. Источник был недалеко. Прямо на краю туманности.

Какой-то корабль. Маленький. Без опознавательных знаков. Но он отвечал. Ждал команды.

Сердце Арк-Сенешаля заколотилось. Это могла быть ловушка. Но код… код знали лишь свои.

Он бросил взгляд на Элис. Она спала беспокойно, её лицо искажалось от внутренних видений, но она не просыпалась.

Он принял решение.

Он аккуратно, стараясь не разбудить её, изменил курс. «Скат» развернулся и понёсся навстречу сигналу.

Он не знал, что найдет. Новую угрозу? Спасение? Или просто ещё одно напоминание о том, что всё, что он любил, давно мертво?

Но это было что-то. Действие. Шанс.

И пока она спала, он вёл их к этой призрачной надежде, один в ночи, как и всегда. Хранитель снов той, что несла в себе конец мира.