Глава 9. Цена Тихой Победы
Тишина, наступившая после того, как смолк дикий рев механизмов и оборвался чужой крик, была оглушительной. Она давила на уши гуще, чем любой грохот. В абсолютной тьме Арк-Сенешаль застыл, прислушиваясь к собственному тяжелому дыханию и стуку крови в висках. Запах смерти, его и чужой, был густым и сладковатым.
Он не видел, но чувствовал пространство вокруг. Слышал тихий скрежет остывающего металла, шипение оборвавшегося где-то кабеля. Его плечо горело, но боль была далекой, второстепенной, как шум за стеной.
— Шaв? — его голос прозвучал глухо, нарушая могильную тишину. Он не кричал. Шепот в этой темноте казался кощунством.
Сначала — ничего. Потом — слабый, едва слышный шорох впереди. И прерывистый, сдавленный звук. Не крик. Не слово. Словно кто-то пытается дышать через тряпку, полную жидкости.
Он рванулся вперед, отталкиваясь от стен, не обращая внимания на боль. Его глаза, привыкшие к мраку, выхватывали из тьмы контуры. Дверь в энергоцентр была исковеркана, вмята внутрь огромной силой. Щель между дверью и косяком была залита чем-то темным и густым.
Он поддел ломом и с усилием оторвал ее.
Воздух, хлынувший из энергоцентра, заставил его отшатнуться. Он был густым, пропахшим озоном, гарью и… жареным мясом.
Внутри было еще темнее. Только слабое, аварийное свечение от нескольких панелей, покрытых копотью, выхватывало из мрака ужасные детали.
Стены, пол, потолок — все было испещрено глубокими, словно когтями гигантского зверя, бороздами. В центре помещения, вокруг активного, но теперь заблокированного аварийными щитами ядра реактора, лежало то, что осталось от Могильщика. Вернее, его скафандра. Он был сплющен, разорван, обуглен. От того, что было внутри, осталось лишь темное, маслянистое пятно и несколько обгоревших фрагментов, не поддающихся опознанию. Индукционные поля не оставляли шансов.
И у стены, прислонившись спиной к обугленной панели управления, сидела она.
Элис.
Она сидела, подтянув колени к груди, вся сжавшись в комок. Одной рукой она все еще сжимала свой медальон, прижимая его ко лбу. Другая рука была поднята и тряслась с мелкой, неконтролируемой дрожью. Ее пальцы были обожжены, кожа на них покрылась волдырями — результат работы с поврежденной, закоротившей панелью.
Она не плакала. Она смотрела прямо перед собой в темноту, и ее золотистые глаза были широко раскрыты, полные не ужаса, а невыразимого, леденящего душу понимания. Она дышала короткими, прерывистыми вздохами, и каждый выдох сопровождался тихим, сдавленным стоном.
Он подошел и опустился перед ней на колени, скрипя броней. Она не отреагировала. Смотрела сквозь него.
— Доктор Шaв, — сказал он тихо, стараясь, чтобы его голос не звучал как скрежет.
Ее взгляд медленно сфокусировался на нем. В ее глазах не было победы. Не было удовлетворения. Была пустота, еще более страшная, чем та, что была при пробуждении. Пустота, наполненная знанием того, на что она способна.
— Я… — ее голос был хриплым шепотом. — Я посчитала. Точка максимальной эффективности. Потребление энергии… тепловыделение… вектор силы… Я все посчитала.
Она посмотрела на свою дрожащую, обожженную руку.
— Я не думала, что это будет выглядеть… именно так.
Он понял. Она не убивала врага. Она решала уравнение. И решение этого уравнения привело к тому, что человека размазало по стенкам, как насекомое. И этот результат лег на ее хрупкие плечи.
— Ты сделала то, что было необходимо, — сказал он, и его слова прозвучали пусто и фальшиво даже для него самого.
— Необходимо, — она повторила это слово, словно пробуя его на вкус. Оно показалось ей горьким. Она резко, почти судорожно, поднялась на ноги, оттолкнув его. — Они… они видели нас. Передали данные. Другие уже в пути. Мы должны… мы должны…
Она замолчала, ее взгляд упал на ее дрожащие руки, на обугленные панели, на пятно на полу. Ее лицо исказилось спазмом тошноты. Она отвернулась и ее вырвало — судорожно, беззвучно, на пол. Слизь и желчь смешались с космической пылью.
Он молча наблюдал. Он мог сокрушать черепа ломом, и это не вызывало в нем ничего, кроме усталой рутины. Но вид ее тихого, беззвучного страдания, страдания не тела, а души, вызывал в нем что-то новое. Не жалость. Нечто более острое и беспомощное.
Когда ее спазмы прекратились, она вытерла рот оборкой рукава, не глядя на него. Ее дыхание выровнялось. Когда она подняла голову, в ее глазах снова был лед. Она снова была Доктором Шaв, ученым, оценивающим ущерб.
— Их корабль, — сказала она плоско. — Он должен быть на внешнем доке. Это наш единственный шанс. Мы должны добраться до него до того, как прибудет подкрепление.
Она посмотрела на него, и в ее взгляде не было просьбы. Был расчет. Оценка ресурса.
— Ты можешь сражаться. Я могу думать. Это все, что у нас есть. Весь этот сектор… он мертв. Но их технологии… они другие. Живые. Мы должны ими завладеть.
Она говорила о корабле Могильщиков как о новом лабораторном образце. Но он видел, как дрожит ее сжатый кулак. Она не отделялась от ужаса. Она просто запирала его в самой дальней клетке своего разума, чтобы он не мешал работе.
Он кивнул, поднимаясь.
— Покажешь путь.
Она кивнула и, пошатываясь, пошла к выходу, не оглядываясь на то, что осталось от ее уравнения. Он последовал за ней, бросив один последний взгляд на почерневшую, липкую стену.
Она была права. Они были всего лишь двумя функциями в уравнении выживания. Он — грубая сила. Она — холодный разум.
И где-то в этом уравнении, в промежутке между болью и расчетом, терялось что-то, что когда-то называлось человечностью. Но сейчас им было не до нее. Впереди был чужой корабль, а за ним — бесконечная охота.
И тихий, невысказанный вопрос: что страшнее — встретить смерть в когтях Могильщиков или превратиться в таких же монстров, чтобы ее избежать?