Оберег

В камере пахло сыростью, холодным камнем и чем-то затхлым. Свет едва пробивался сквозь крошечное зарешеченное окно под потолком. Она сидела в углу, на голых досках, обхватив колени руками. Белые волосы — грязные, спутанные. Лицо осунулось, под глазами тени. За три дня без еды и воды человек сдаёт быстро.

Дмитрий вошёл. Поднос в руках — тёплая каша, кружка чёрного чая. Дверь за спиной осталась приоткрытой. Часовой снаружи. Она подняла голову. Взгляд — пустой. Безжизненный. Будто из неё вынули всё, оставив только оболочку.

Он вздохнул. Сделал шаг, опустился на пол напротив. Положил поднос рядом с ней. Сел, скрестив ноги. Рука ещё ныла под бинтом, но терпимо.

— Почему не убил меня?

Голос тихий, безжизненный. Она даже не смотрела на поднос. Смотрела сквозь него.

— Поешь. Каша станет невкусной, если остынет.

Его голос — ровный. Спокойный.

Она перевела взгляд на поднос. Секунду смотрела. Потом резким движением оттолкнула его. Кружка покачнулась, чай плеснулся через край на доски.

— Я спрашиваю, почему я ещё не мертва?!

Крик. Сорванный. Отчаянный. Она вскинулась, глаза вспыхнули — но не злобой. Болью.

Дмитрий не дрогнул. Голос стал серьёзнее. На тон выше. Жестче.

— Потому что я бы сожалел об этом.

Пауза. Она замерла.

— Сожалел бы, что не убил тебя в тот раз. В лесу. И отпустил. Какой смысл был отпускать тебя тогда, чтобы убить теперь? Я, по-твоему, в игры играю?

Она молчала. Губы дрожали. Глаза наполнились влагой — но слёзы не текли.

Он смотрел в её глаза несколько долгих секунд. Потом закрыл свои. Выдохнул — длинно, тяжело. Собрал себя в кулак. Успокоился.

Сел поудобнее, оперся спиной о холодную каменную стену. Посмотрел вперёд, в пустоту камеры.

— Твой отец пытался меня зарезать. Обманул. Втёрся в доверие, как ты и говорила. Я не собирался его убивать. Мне пришлось. Он сделал свой выбор.

Голос спокойный. Без оправданий. Без обвинений.

Тишина. Долгая. Она сидела неподвижно. Смотрела на него. Потом опустила взгляд. На поднос. На разлитый чай.

— Я не пью чай. А воду.

Сказала тихо. Упрямо. Чтобы отказаться. Чтобы сохранить хоть что-то — гордость, ненависть, себя.

Дмитрий ничего не ответил. Сунул руку за пазуху. Во внутренний карман. Достал маленькую жестяную флягу. Поставил на пол рядом с подносом.

Вода. Чистая. Холодная.

Она смотрела на него долго. Взгляд метался — от фляги к его лицу, от лица к подносу. Внутри неё шла война. Голод против гордости. Жизнь против ненависти.

— К чёрту тебя.

Выдохнула она. Сдалась. Или победила — с какой стороны посмотреть.

Схватила ложку. Первая порция каши исчезла мгновенно. Вторая. Третья. Она ела жадно, торопливо, почти давясь. Голод трёх дней вырвался наружу. Запивала чаем — тем самым, от которого только что отказывалась. Капли текли по подбородку, она не замечала.

Дмитрий не смотрел. Сидел, опершись спиной о стену, глядя куда-то в угол камеры. Но слышал каждое движение. Каждый жадный глоток.

Тихий, короткий смех вырвался сам собой. Он покачал головой.

Она замерла на секунду, услышав его смех. Покосилась в его сторону. Ложка застыла на полпути.

— Что смешного?

Голос уже не такой безжизненный. Чуть с вызовом. Чуть с обидой.

Дмитрий повернул голову. Встретился с ней взглядом. Тёмные глаза спокойно смотрели в её — покрасневшие, уставшие, но уже не пустые.

— Ешь давай. Остынет.

Ничего не объяснил. Снова отвернулся. Прикрыл глаза. Прислонился затылком к холодному камню.

Она помедлила. Потом ложка снова заскребла по дну миски. Тишина. Только звук еды и их дыхание. Двое врагов в каменном мешке. Странное перемирие.

Она доела. Быстро. Жадно. До последней крупинки. Щёки набиты, ложка отложена. И вдруг — палец указал на его левую руку.

— Твоя вука… по виду можно уже ампутировать.

Рот всё ещё набит, слова выходят скомканные, с акцентом. Дмитрий машинально убрал руку за спину, закатил глаза.

— Я дал разрешение поесть, а не болтать. Командир ещё не знает, что я принёс тебе еду.

Она скорчилась в ответ — нахмурила брови

— Я медсестра. Получше твоих людей буду. Выпусти меня или дай инструменты. Помогу тебе.