Игры у огня и тени над пропастью
День выдался на удивление спокойным. После недели бурных выяснений отношений, примирений и новых открытий, лагерь словно выдохнул, погрузившись в ровную, размеренную рутину. Солнце поднималось над горными пиками, заливало плато золотом, а мы занимались каждый своим делом, словно прожили здесь не несколько дней, а годы.
Я помогала Мери в лазарете, меняла повязки Бренде, которая уже вовсю шутила и требовала «настоящей еды, а не этой травяной жвачки». Тереза сидела рядом с ней, читая вслух какую-то старую, потрепанную книгу, найденную в запасниках — про любовь и приключения, от которых Бренда закатывала глаза, но слушала внимательно, не перебивая.
Ньют с Хорхе и Винсом с утра ушли проверять дальние посты — Винс наконец-то начал доверять новеньким настолько, чтобы включать их в обходы. Я видела, как Ньют уходил, как обернулся у края плато и помахал мне рукой, и в груди разлилось такое тепло, что я улыбалась до вечера, даже когда чистила картошку на кухне и резала пальцы.
Минхо и Дарси... о, это была отдельная вселенная. Они ссорились каждые два часа, мирились каждые три, и на плато не осталось ни одного человека, который не знал бы подробностей их бурных отношений. То она швыряла в него тряпкой в столовой, то он таскал её на руках из теплицы, громко жалуясь на «тяжелую долю бегуна, который влюбился в растение». Арис делал ставки с Джефом на то, сколько продлится очередное перемирие. Фрайпан просто закатывал глаза и просил заткнуться.
Томас пропадал то с Ньютом, обсуждая планы и стратегии, то с Терезой, которая с каждым днем становилась все тише и задумчивее. Я замечала, как она смотрит на Бренду, как гладит её по руке, будто боится, что та исчезнет. И в этом взгляде было что-то такое, отчего у самой сердце сжималось.
А Соня... Соня изменилась. После того разговора у костра, после того как мы втроем сидели и молчали, глядя на огонь, она перестала быть той неприступной солдаткой. Она всё ещё была резкой, всё ещё держала дистанцию, но когда смотрела на Ньюта, в её глазах появлялось что-то новое — растерянность, надежда, страх. Они говорили мало, но часто оказывались рядом — за завтраком, у костра, на тропинках между домами. Я видела, как Ньют иногда замирает, глядя на неё, и в его взгляде читается то же самое: мы не помним, но чувствуем.
---
Вечер опустился на плато неожиданно мягко. Ветер стих, воздух стал прозрачным и холодным, а небо — бесконечным черным бархатом, усыпанным бриллиантами звезд. Кто-то предложил разжечь большой костер в центре — не для обогрева, а для души.
Идея была встречена на ура.
Уже через час вокруг пылающего очага собрались почти все. Пламя взметалось в темноту, разбрасывая снопы искр, которые гасли, не долетая до звезд. Дрова потрескивали, пахло смолой и дымом, а по кругу на бревнах и камнях сидели мы — такие разные, но в этот момент такие единые.
Ньют сидел рядом, его рука лежала на моем колене, тяжелая и теплая. Томас подкидывал ветки в огонь, задумчиво глядя на пляшущие языки пламени. Тереза сидела чуть поодаль, обхватив колени руками, и молчала. Бренда, уже достаточно окрепшая, чтобы сидеть, устроилась рядом с ней, укутанная в одеяло. Минхо и Дарси, как всегда, спорили — на этот раз о том, кто лучше разжигает костер.
«Да ты просто дунул, и все потухло!» — возмущалась Дарси, размахивая руками.
«Я дунул, чтобы искры красиво летели, а не для того, чтобы огонь поддерживать! Есть разница!»
«Разница в том, что ты идиот!»
«А ты — зануда!»
Арис закатил глаза, но улыбался. Фрайпан хмыкнул в кружку. Даже Хорхе, обычно мрачный, позволил себе легкую усмешку.
И тут Хариет, сидевшая рядом с Соней, вдруг сказала:
«А давайте во что-нибудь поиграем?»
«Во что?» — оживился Минхо, мгновенно забыв о ссоре с Дарси.
«Ну... — Хариет задумалась, и в свете костра её лицо казалось загадочным и молодым, — в бутылочку. Только не с поцелуями, а... с заданиями. Детскими, глупыми. Чтобы посмеяться».
Предложение повисло в воздухе, а потом взорвалось одобрительным гулом. Даже Тереза подняла голову и слабо улыбнулась.
Соня, к удивлению многих, первой подхватила инициативу. Она достала пустую бутылку — из-под какого-то местного напитка — и поставила в центр круга. В свете костра её светлые волосы отливали золотом, и в этот момент она была так похожа на Ньюта — той же линией скул, тем же изгибом губ, — что у меня перехватило дыхание. Я посмотрела на Ньюта — он тоже заметил. И в его глазах мелькнуло что-то... узнавание? Тоска? Он сжал мою руку, и я ответила тем же.
«Правила простые: бутылка крутится, на кого укажет — тот выполняет задание. Задания придумываем все вместе, но тот, кто крутил, не знает, что выпадет. Согласны?» — голос Сони звучал ровно, но в нем появились новые, мягкие нотки.
Все закивали.
---
Первым крутил Фрайпан. Бутылка завертелась, описывая неровные круги в свете костра, и остановилась на... Минхо.
«Ооо, — протянул Фрайпан с довольной ухмылкой, — задание для Минхо... пусть станцует танец живота!»
Грохот смеха взорвал тишину. Минхо вскочил, возмущенно размахивая руками.
«Что? Танец живота? Да вы с ума сошли! Я бегун, а не танцор!»
«Правила есть правила», — спокойно заметила Соня, и в её голосе впервые за всё время прозвучали теплые, почти сестринские нотки.
Минхо метал взглядом молнии, но потом, вздохнув, встал в центр круга. Под общий хохот он начал изображать нечто среднее между конвульсиями и попыткой стряхнуть с себя невидимых муравьев. Дарси смеялась громче всех, утирая слезы.
«Это не танец живота, это приступ эпилепсии!» — выкрикнул кто-то.
«Заткнитесь! Я стараюсь!»
Когда он закончил, рухнув на место рядом с Дарси, та хлопнула его по плечу.
«Никогда больше не проси меня танцевать. Никогда!» — прошептал он ей на ухо, но в его глазах плясали веселые искры.
Бутылка пошла по кругу. Арису досталось спеть песню голосом маленького ребенка — он мужественно пропищал какую-то балладу, от которой все покатывались со смеху. Джеф должен был рассказать самый страшный секрет — и признался, что боится пауков, после чего Минхо пообещал подложить ему паука в постель. Хариет заставили изображать курицу, несущую яйцо — и она, с каменным лицом, сделала это так натурально, что даже Хорхе фыркнул.
Когда очередь дошла до Ньюта, я замерла в предвкушении. Бутылка, крученная Томасом, остановилась на мне.
«Задание для Коди, — Томас зловеще улыбнулся, — пусть расскажет самый неловкий момент с Ньютом».
Щеки вспыхнули мгновенно. Ньют рядом напрягся, но в его глазах заплясали чертики.
«Неловкий? — переспросила я, лихорадочно перебирая в памяти все наши моменты. — Ну... был один. Когда мы только выбрались из Лабиринта, и я впервые увидела его спящим... он храпел так громко, что я думала, гриверы пришли».
Грохот смеха заглушил возмущенное «я не храплю!» Ньюта. Он ткнул меня в бок, но сам улыбался. А Соня, сидевшая напротив, вдруг улыбнулась — тепло, почти по-родственному, глядя на нас двоих.
Потом была очередь Бренды, которая, несмотря на слабость, хохотала вместе со всеми. Ей досталось рассказать анекдот — она выдала такой сальный, что даже Винс, проходивший мимо, остановился и покачал головой.
Игра раскрепостила всех. Мы смеялись, забыв о погонях, о ПОРОКе, о страхах. Мы были просто молодыми людьми у костра, и это было бесценно.
---
Когда бутылка остановилась на Соне, в воздухе повисла тишина. Все смотрели на неё с любопытством — что же выпадет суровому капитану? Крутил Арис, и его глаза хитро блеснули.
«Задание для Сони, — объявил он, — пусть скажет комплимент тому, кого считает самым близким по духу в этом кругу».
Соня замерла. Её взгляд скользнул по лицам — по Хариет, по Винсу, по мне... и остановился на Ньюте. Долгий, изучающий взгляд, в котором смешались боль, надежда и что-то древнее, глубинное.
«Ньют, — сказала она тихо. — Я... я не знаю почему. Я не помню. Но когда я рядом с тобой, мне спокойно. Как будто... как будто я дома».
В её голосе дрогнула слеза, которую она не позволила себе пролить. Ньют сжал мою руку до боли, но сам не отводил от неё взгляда.
«Я тоже, — ответил он хрипло. — Я тоже это чувствую, Соня».
Костер трещал, искры улетали в небо, а мы все молчали, чувствуя, как в этот момент между ними замыкается какая-то невидимая цепь. Связь, которую не объяснить памятью. Которая сильнее любых воспоминаний.
---
Через час, когда костер начал угасать, а народ потихоньку расходиться, Ньют потянул меня за руку.
«Пойдем? Холодно становится».
Я кивнула, но взгляд мой задержался на Терезе. Она сидела всё так же, обхватив колени, и смотрела куда-то в темноту за кругом света. Томас сидел рядом, что-то тихо говорил ей, но она не отвечала, лишь кивала.
Мы ушли в домик Ньюта, но что-то не давало мне покоя. Взгляд Терезы. Её молчание. То, как она смотрела в пропасть.Я увидела, как она поднялась и направилась к горе, но не решилась пойти следом.
Спустя время Томас засуетился, он не мог найти Терезу. Он метался по плато, заглядывая во все углы. Даже зашел к нам в домик. Ньют, увидев его состояние, подошел и положил руку на плечо.
«Ты на скалу смотрел? Где Коди любит сидеть. Может, она там».
«Она не Коди, — выдохнул Томас, но в его глазах уже загорелась надежда. — Но да... спасибо».
Он побежал к тропе, ведущей к дальнему краю плато.
(От лица Томаса)
Я бежал по узкой тропе, и сердце колотилось где-то в горле. Глупо, конечно, паниковать из-за того, что взрослый человек ушел подумать в одиночестве. Но после всего, после Лабиринта, после потерь... мысль о том, что кто-то может исчезнуть, вызывала животный ужас.
Тропа вилась между валунами, и вот наконец я увидел её. Тереза сидела на том самом камне, нависающем над пропастью, и смотрела вдаль. Ветер трепал её волосы, делая их похожими на темное пламя. Она не обернулась на звук моих шагов — или сделала вид, что не слышит.
Я остановился в нескольких метрах, не решаясь подойти ближе.
«Тереза?»
Она медленно повернула голову. Её лицо было спокойным, но глаза... в глазах стояла такая глубокая, темная печаль, что у меня сжалось сердце.
«Томас, — сказала она тихо, — ты пришел проверить, не бросилась ли я вниз?»
Я вздрогнул от прямоты вопроса.
«Нет, я... мы волновались. Ты исчезла».
«Я просто думаю, — она отвернулась обратно к пропасти. — Это здесь хорошо думается. Ветер выдувает всё лишнее».
Я сделал шаг ближе, потом еще один. Остановился рядом, но не садился.
«О чём?»
Она молчала так долго, что я уже решил — не ответит. Но потом заговорила, и голос её звучал глухо, словно издалека.
«Ты помнишь своих родителей, Томас?»
Вопрос застал врасплох. Я перебрал в памяти обрывки — ничего. Темнота.
«Нет. Ничего».
«А я помню, — её голос дрогнул. — Маму. Она была... красивая. Очень. Темные волосы, голубые глаза, и улыбка — такая тёплая, что казалось, солнце в комнате зажигается. Она меня учила читать. Пела колыбельные. Я думала, она — самый лучший человек на свете».
Она замолчала, и в тишине слышен был только ветер. Я опустился на камень рядом, не касаясь, но рядом.
«А потом она заразилась, — продолжила Тереза, и её голос стал ровным, почти безжизненным. — Это случилось быстро. Вспышка тогда косила всех подряд. Отец ушел за лекарствами и не вернулся. А мама... мама начала меняться. Я заперла её в спальне. Думала, может, пройдет. Может, очнется. Глупая».
Её руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки.
«Она стонала. Целыми днями. Страшно, нечеловечески. А потом билась головой о дверь. И звала меня. То есть... это уже не она звала. Это шиз во мне узнавал еду. Я сидела под дверью, зажимала уши и плакала. Не могла уйти. Не могла остаться. Просто сидела».
Слезы текли по её щекам, но голос оставался пугающе ровным.
«А потом всё стихло. Вдруг. Резко. Я ждала час. Два. Боялась зайти. Думала, может, уснула. Может, всё прошло. Может... — она всхлипнула, — может, чудеса бывают».
Она замолчала, и я боялся дышать.
«Я открыла дверь, — продолжила она шепотом, почти неслышным. — Там было... всё в крови. Стены, пол, кровать. А она сидела в углу, на полу. Спиной ко мне. Я позвала её. «Мама?» И она... она повернулась».
Тереза закрыла глаза, и слёзы побежали быстрее.
«Она вырвала себе глаза. Оба. Сидела и улыбалась. И говорила... говорила... — голос её сорвался, — «Всё хорошо, доченька. Теперь всё хорошо. Я больше не вижу этого ужаса. Я больше не хочу убить своего ребёнка. Всё хорошо».
Я сидел, не в силах пошевелиться. Слова падали в пропасть между нами, и я чувствовал, как внутри разверзается такая же черная бездна.
«Я закричала, — прошептала Тереза. — А потом просто сидела и смотрела, как она умирает. По-настоящему. Уже не шиз. Просто мама, которая истекает кровью и улыбается. И я ничего не могла сделать. Ничего».
Она открыла глаза и посмотрела на меня. В них была такая боль, что хотелось зажмуриться.
«Миллионы детей, Томас. У миллионов такие же истории. Или хуже. И я... я хочу, чтобы ты понял».
Я сглотнул, чувствуя, как горло сжимает спазм.
«Что я должен понять?»
Она смотрела на меня долго, очень долго, и в этом взгляде было что-то такое... важное. Последнее.
«Почему я это сделала, — сказала она тихо. — Почему я пошла в ПОРОК. Почему помогала им. Почему... почему я такая, какая есть. Ты должен понять, что иногда люди делают ужасные вещи не потому, что они плохие. А потому что выбора нет. Совсем. И что даже после всего... можно пытаться стать другой».
Я открыл рот, чтобы ответить, сказать что-то важное, что-то, что могло бы её утешить, но в этот момент что-то изменилось. Ветер принес звук — низкий, гулкий, вибрирующий. Знакомый до боли, до ледяного ужаса в жилах.
Я вскинул голову.
Из-за гор, прямо на нас, выплывали они. Три огромные тени на фоне закатного неба. Берги. Корабли ПОРОКа. Они летели низко, тяжело, неотвратимо, и гул их двигателей заполнял всё пространство, заглушая ветер, заглушая мысли, заглушая саму надежду.
«Нет, — выдохнул я. — Нет, нет, нет...»
Тереза рядом замерла, её лицо стало белым, как мел. Берги приближались, и сомнений не было — они знали, куда летят. Они нашли нас.
Я вскочил, сердце колотилось где-то в горле, в ушах звенел гул проклятых машин.
«Тереза! — закричал я, хватая её за руку и рывком поднимая с камня. — Надо бежать! К остальным! Сейчас же!»
Она смотрела на Берги, и в её глазах был не страх — странное, почти обреченное спокойствие. Но я не дал ей времени на раздумья. Я потащил её вниз по тропе, прочь от края пропасти, туда, где внизу уже началась паника, где метались фигурки людей, где ревели двигатели и рушился наш хрупкий, такой недолгий мир.
Берги приближались. Время кончилось.