Утро нового дня
Первое, что я ощутила, когда сознание начало медленно всплывать из глубины сна — это тепло. Тяжелое, надежное, окутывающее со всех сторон. И запах — знакомый до каждой клеточки, до самого сокровенного уголка памяти. Ньют. Его рука все еще лежала на моей талии, тяжелая и успокаивающая, его дыхание ровно касалось моей шеи, чуть щекоча волосы.
Я приоткрыла глаза. Сквозь щель в ставне пробивались первые лучи солнца — золотистые, еще не жаркие, они рисовали на каменном полу длинные, тонкие полосы света. В воздухе плясали пылинки, и это было так мирно, так невероятно нормально, что на мгновение мне показалось — я в другом мире, где нет ПОРОКа, нет погонь, нет шизов. Только этот рассвет. Только он.
Ньют еще во сне, что-то пробормотал и притянул меня ближе, уткнувшись носом мне в затылок. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тягучее, сладкое тепло. Осторожно, чтобы не разбудить его, я повернулась, оказавшись к нему лицом. Он спал — по-настоящему, глубоко, без той настороженной полудремы, к которой мы привыкли в бегах. Его лицо было расслабленным, разгладились морщинки у глаз, губы чуть приоткрыты. Темные ресницы отбрасывали тени на щеки. Таким он был... домашним. Моим.
Я протянула руку и осторожно коснулась его лица — провела пальцем по линии скулы, по щетинистой щеке, по кончику носа. Он дернул носом, как кот, и нахмурился во сне. Я замерла, затаив дыхание. Но он не проснулся, только вздохнул глубже и снова расслабился.
Сколько мы могли так лежать? Я не знала. Мне хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Но реальность уже просачивалась в комнату вместе с солнечным светом — где-то за стеной хлопнула дверь, послышались голоса, запахло дымом от утренних костров. Жизнь в лагере просыпалась.
Ньют заворочался, его рука на моей талии сжалась, и он открыл глаза. Сначала в них была муть, непонимание, но когда его взгляд сфокусировался на моем лице, в нем вспыхнуло узнавание, а следом — такая теплая, такая счастливая улыбка, что у меня перехватило дыхание.
«Доброе утро, Солнце», — прошептал он хриплым со сна голосом, и этот шепот вибрацией прошелся по моей коже.
«Доброе утро», — ответила я, и мой голос звучал не лучше — осипший, сонный, но наполненный таким счастьем, что слова казались лишними.
Он потянулся ко мне и поцеловал — долгим, медленным, утренним поцелуем, в котором не было вчерашней страсти, но была какая-то новая, еще более глубокая нежность. Поцелуй пахнул утром, его теплом, нашим общим дыханием.
Мы лежали еще несколько минут, просто глядя друг на друга, перебирая волосы, касаясь щек, улыбаясь без причины. Потом до нас одновременно донесся звук — шаги снаружи, совсем близко, и голос Томаса: «Ньют, ты там? Я зайду через минуту!»
Мы замерли, глядя друг на друга круглыми глазами, и одновременно прыснули со смеху — тихо, чтобы не выдать себя. Ньют скатился с койки, лихорадочно натягивая штаны, а я заметалась в поисках своей одежды, разбросанной по всей комнате.
«Ёп твою мать», — шептал Ньют, пытаясь одновременно натянуть футболку и пригладить волосы, которые торчали во все стороны.
Я, уже одевшись, замерла у двери, прислушиваясь. Шаги Томаса приближались. Ньют схватил меня за руку и прошептал: «В окно?»
«Там ставня заколочена, идиот!» — зашипела я в ответ.
Выход нашелся сам собой. Ньют распахнул дверь за секунду до того, как Томас постучал, и вышел, как ни в чем не бывало, лохматый, сонный, но с абсолютно невозмутимым видом.
«Привет. Рано встал», — сказал он, перегораживая проход.
Томас уставился на него с подозрением. Я, пользуясь моментом, выскользнула из-за спины Ньюта и, бросив им обоим «привет, мальчики, я по делам», быстрым шагом направилась прочь, чувствуя спиной недоуменный взгляд Томаса и едва сдерживаемый смех Ньюта.
---
Воздух на плато был таким свежим, таким чистым, что кружилась голова. Солнце уже поднялось над восточными пиками и заливало все вокруг золотистым, прозрачным светом. Люди сновали туда-сюда — кто-то нес воду, кто-то чистил оружие, кто-то просто сидел на камнях, греясь в первых лучах. Запах дыма от утренних костров смешивался с ароматом разогретой солнцем хвои и каменной пыли.
Я влетела в свой домик, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, и замерла на пороге. Дарси уже не спала. Она сидела на своей койке, поджав под себя ноги, с кружкой дымящегося травяного чая в руках, и смотрела на меня с таким понимающим выражением лица, что я сразу поняла — она все знает. Или догадывается.
«Ну и видок у тебя», — сказала она, и в ее голосе не было осуждения, только легкая, добрая насмешка. — «Прямо скажем, не для утренней пробежки».
Я плюхнулась на свою койку, чувствуя, как щеки пылают.
«Дарси, я...»
«Можешь не объяснять, — перебила она, отставляя кружку. — Я вчера видела, как вы уходили. И сегодня видела, как ты прибежала. Все сходится».
Я закрыла лицо руками и рассмеялась — нервно, счастливо, освобождающе.
«Это было... невероятно. Он такой... я даже не могу объяснить».
«И не надо, — Дарси пересела ко мне и обняла за плечи. Ее рука была теплой и успокаивающей. — Я рада за тебя, Коди. Правда. Вы друг у друга есть. Это больше, чем у многих здесь».
Я подняла на нее глаза. В ее карих, теплых глазах не было зависти, только искренняя радость и легкая, едва уловимая грусть.
«А ты? — спросила я осторожно. — Ты вчера с Минхо...»
Дарси вздохнула, отпустила меня и откинулась назад, опираясь на руки.
«А что Минхо? — в ее голосе появились нотки, которые я не могла определить. — Зашел, поболтал, посмеялся. Он... он как фейерверк, понимаешь? Яркий, шумный, вокруг него всегда весело. Но когда он уходит, становится темно и тихо. И ты не знаешь, вернется ли он снова».
«Он вернется», — сказала я уверенно. — Минхо не из тех, кто забывает дорогу туда, где ему хорошо.
«Может быть. Но он такой... колючий. Шуточки у него — нож острый. Вроде смеешься, а внутри царапает. И не поймешь — это он так флиртует или просто развлекается».
Я вспомнила все те разы, когда Минхо подкалывал меня, Томаса, даже Ньюта. Это был его язык любви — дразнить тех, кто ему дорог. Но объяснять это Дарси сейчас, когда она сама запуталась в его искрах, было бесполезно.
«Он не со зла, — сказала я мягко. — Просто... он такой. Но если ты ему правда нравишься, он за тебя горы свернет. Я знаю».
Дарси посмотрела на меня долгим взглядом, потом улыбнулась.
«Ладно. Посмотрим. А пока... — она встала и потянулась, хрустнув позвоночником, — пойдем завтракать. Мери обещала сегодня оладьи из какой-то горной муки. Говорят, пальчики оближешь».
---
Завтрак в общей столовой был шумным и многолюдным. Мы с Дарси нашли место в углу, рядом с Терезой и Фрайпаном. Тереза выглядела уставшей, но довольной — видимо, ночь с Томасом пошла ей на пользу. Фрайпан, как всегда, жевал за двоих и что-то ворчал о том, что «в этой дыре даже соли нормальной нет».
За соседним столом сидели Арис и Хорхе — они о чем-то спорили, склонившись над картой. В дальнем углу маячила фигура Винса, который пил какой-то отвар и мрачно смотрел в одну точку, явно думая о чем-то своем, стратегическом.
Ньют и Томас вошли чуть позже. Ньют поймал мой взгляд и чуть заметно подмигнул, отчего у меня снова вспыхнули щеки. Томас, проходя мимо, бросил на меня многозначительный взгляд и шепнул: «Ничего не рассказывай. Я все видел», от чего я чуть не поперхнулась чаем.
И тут в столовую вошла Соня.
Она была не одна — с ней была Хариет, которая сразу направилась к нам, чтобы взять еду. Но сама Соня... она смотрела на Ньюта. Не так, как вчера — холодно и оценивающе. По-другому. В ее взгляде было что-то... потерянное, что ли. Ищущее.
Она пересекла комнату и, к моему удивлению, подошла прямо к нему. Ньют, заметив ее, замер с ложкой в руке.
«Можно тебя на минуту?» — спросила Соня. В ее голосе не было обычной командирской жесткости. Он звучал почти... робко.
Ньют посмотрел на меня, я чуть заметно кивнула. Он отставил кружку и вышел за ней.
Я смотрела им вслед и видела, как они остановились у входа, как Соня что-то говорит, как Ньют слушает, склонив голову. Потом она сделала жест — протянула руку и коснулась его плеча, и даже на расстоянии я увидела, как он вздрогнул.
Что-то происходило. Что-то важное.
---
(От лица Дарси)
Смотреть на Коди было странно и приятно одновременно. Она сидела напротив, вся такая светящаяся изнутри, и я видела — это не просто от солнца. Это от него. От Ньюта. От того, что нашла свое место в этом мире или хотя бы человека, с которым это место не нужно искать.
Я завидовала? Нет, наверное. Скорее, смотрела на нее как на книгу с красивой картинкой — и радовалась, что такая картинка существует. И надеялась, что когда-нибудь в моей книге появится своя.
Минхо.
Черт бы побрал этого парня.
Он сидел через два стола от нас, с Арисом и Джефом, и делал вид, что увлечен разговором. Но я видела — его взгляд то и дело скользит в нашу сторону. На меня. На секунду задерживается и снова улетает.
Упрямый баран.
Я знала этот тип. Заводила, душа компании, вечно с улыбкой на лице и колкостью на языке. С ним невозможно говорить серьезно — он все обратит в шутку. С ним невозможно спорить — он перекричит. С ним невозможно... а вот поди ж ты, сижу и думаю о нем, вместо того чтобы есть эти чертовы оладьи, которые Мери обещала.
Оладьи, кстати, были отличные. Теплые, с хрустящей корочкой и сладковатым привкусом горных трав. Я жевала и смотрела, как Минхо встает и направляется к выходу. Он проходил мимо нашего стола — слишком близко, чтобы быть случайностью — и, поравнявшись со мной, наклонился.
«Дарси, а ты сегодня в теплицы пойдешь?»
«А тебе зачем?» — я подняла на него глаза, стараясь, чтобы взгляд был равнодушным.
«Хочу убедиться, что ты не загубила тот редкий мох, который мы вчера нашли. Он, знаешь ли, ценный».
Я усмехнулась. Обычно, ценный.
«Мох в порядке. А вот твои познания в ботанике, судя по всему, требуют серьезной доработки. Если хочешь, проведу ликбез. Но предупреждаю — я строгий учитель».
В его глазах вспыхнули веселые искры.
«О, я люблю строгих учителей. Особенно таких... — он сделал паузу, окинув меня взглядом, — требовательных».
Я закатила глаза.
«Иди уже, Минхо. А то Арис без тебя заскучает».
Он рассмеялся — громко, открыто, запрокинув голову — и пошел к выходу. Но у двери обернулся и крикнул: «Я зайду после обеда! Готовь лекцию!»
Я смотрела ему вслед и чувствовала, как губы сами расплываются в улыбке. Ну как с таким спорить? Как не попасться в эту ловушку из смеха, дерзости и внезапной, неожиданной нежности, которая иногда проскальзывала в его глазах, когда он думал, что никто не видит?
«Он запал на тебя», — сказала Коди, не отрываясь от своей кружки.
«Знаю, — вздохнула я. — И я, кажется, запала на него. Но с ним же невозможно серьезно. Он как ветер — то ласковый, то с ног сшибает».
«Дарси, — Коди посмотрела на меня с той взрослой мудростью, которая иногда появлялась в ее глазах, несмотря на всю ее молодость, — с Ньютом тоже было непросто. Он молчал, уходил, боялся. Но когда понял, что я никуда не денусь... он открылся. Минхо такой же. Просто ему нужно время».
«Времени у нас, может, и нет. ПОРОК на хвосте, почти через две недели уходим...»
«Тогда не тяни, — пожала плечами Коди. — Скажи ему прямо. Он оценит».
Я фыркнула.
«Сказать прямо этому колючему ежу? Да он же засмеет».
«А ты не дай себя засмеять. Ты же у нас боевая девчонка».
Мы рассмеялись, и я почувствовала, как внутри отпускает. С Коди было легко. Она не лезла в душу, но была рядом. Настоящий друг. Таких в этом мире — днем с огнем.
---
После завтрака началась обычная лагерная рутина. Я пошла в теплицы — проверить полив, собрать то, что созрело, и заодно подумать о том, как облагородить систему подачи воды. Мысль о Минхо не отпускала, но я старалась задвинуть ее подальше — работа требовала сосредоточенности.
Теплицы пахли землей, влагой и жизнью. Здесь, за толстым стеклом, буйствовала зелень — салат, травы, какие-то корнеплоды, которые мы выращивали на еду. Солнце проходило сквозь мутный пластик, создавая эффект вечного лета внутри, даже когда снаружи дули ледяные ветры.
Я полола, поливала, пересаживала — и думала. О Коди, которая нашла свое счастье. О Ньюте, который смотрел на нее так, будто она — центр вселенной. О Соне, которая вдруг занервничала и побежала искать разговора с ним. О себе. О Минхо.
Он пришел ровно в полдень, как обещал. Ворвался в теплицу, хлопнув дверью, отчего подпрыгнули все растения.
«Йо, профессор! Я за ликбезом!»
Я выпрямилась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он стоял в проходе, щурясь от яркого света, лохматый, с этой своей вечной улыбкой на пол-лица. И сердце мое, предательское, дернулось.
«Проходи, студент. Садись». Я указала на перевернутый ящик у стены.
Он сел, сложив руки на груди, и приготовился слушать с таким видом, будто я собиралась читать ему лекцию о квантовой физике. Я начала рассказывать о мхе — о том, какой он редкий, как за ним ухаживать, почему он важен для местной экосистемы. Минхо слушал, и — о чудо! — не перебивал. Только смотрел. На мои руки, которыми я показывала, на мои губы, когда я говорила, в глаза, когда я случайно встречалась с ним взглядом.
«...а главное — влажность. Если пересушить, он погибнет за день», — закончила я и замолчала, чувствуя, как повисает пауза.
Минхо сидел, не сводя с меня глаз. Потом вдруг сказал тихо, без обычной насмешки:
«А ты красивая, когда говоришь о растениях».
Я замерла. Это было так неожиданно, так не в его стиле, что я не нашлась с ответом.
«Ты... ты серьезно сейчас?»
«А что? — он пожал плечами, но в глазах горели те самые искры. — Нельзя сказать комплимент? Или ты только от Ньюта их принимаешь?»
«Минхо, — я присела на корточки напротив него, чтобы быть на одном уровне, — ты невыносим. Ты идиот, ты вечно шутишь, от тебя никогда не поймешь, что серьезно, а что нет. И при этом... — я запнулась, — при этом я почему-то все время о тебе думаю».
Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом его рука потянулась и коснулась моего лица — осторожно, будто я была тем самым редким мхом.
«Дарси, — сказал он, и в его голосе не было ни следа обычной бравады, — я тоже о тебе думаю. Постоянно. И когда я шучу — это просто чтобы не спугнуть. Потому что серьезно я... я боюсь».
«Чего боишься?»
«Что не справлюсь. Что облажаюсь. Что ты увидишь, какой я на самом деле, и... уйдешь. Как все».
Я смотрела в его глаза — такие темные, такие глубокие, и видела в них не Минхо-заводилу, а мальчишку, потерявшего слишком многих.
«Я не уйду, — прошептала я. — Если только ты сам не прогонишь своими шуточками».
Он усмехнулся — слабо, неуверенно.
«А если прогоню?»
«Тогда догоню и дам по шее. Устраивает?»
Он рассмеялся — уже легче, свободнее. А потом его лицо оказалось вдруг совсем близко, и я почувствовала его дыхание на своих губах.
«Дарси, можно?» — шепотом, почти неслышно.
Вместо ответа я сама потянулась к нему.
Поцелуй был неожиданным — не таким, как я представляла. Не жадным, не требовательным, а осторожным, пробующим, будто мы оба боялись разбить что-то хрупкое, только что родившееся. Его губы пахли мятой, его руки, наконец-то обнявшие меня, дрожали чуть заметно. И в этой дрожи было больше правды, чем во всех его шутках вместе взятых.
Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Он смотрел на меня, и в его глазах горело что-то новое, еще не названное.
«Ну вот, — выдохнул он, — теперь ты точно от меня не отвяжешься».
«А ты — от меня».
И мы рассмеялись — легко, свободно, как будто только что решили самую сложную задачу в мире.
---
Когда я вышла из теплицы, держа Минхо за руку, солнце уже клонилось к закату. На плато кипела вечерняя жизнь — кто-то готовил ужин, кто-то чистил оружие, кто-то просто сидел и смотрел на звезды.
Вдалеке я увидела Коди и Ньюта — они стояли у края обрыва, обнявшись, и смотрели на догорающий закат. Рядом с ними, чуть поодаль, сидели на камне Томас и Тереза, тихо переговариваясь. А на другой стороне, у костра, я заметила Соню. Она сидела одна, но в ее позе не было обычной солдатской прямоты — она смотрела куда-то вдаль, и в ее взгляде читалась такая глубокая задумчивость, почти растерянность, что мне стало ее почти жаль.
«Смотри, — шепнул Минхо, кивая в сторону Сони, — кажется, наш бронированный капитан что-то поняла про себя и Ньюта».
«Думаешь?»
«Уверен. Она сегодня весь день на него смотрела. Не как на врага. Как на... загадку, которую надо разгадать».
Мы пошли дальше, и я чувствовала тепло его ладони в своей. Впереди была ночь, полная звезд и обещаний. Впереди была неизвестность — ПОРОК, переезд, новые опасности. Но сейчас, в этот момент, на этом краю мира, у меня было все. Друг, который понимал без слов. Мужчина, который боялся, но все равно рискнул. И чувство, что даже в этом разбитом мире можно найти свое счастье.
—————
Первая неделя после того поцелуя в теплице была похожа на американские горки, построенные сумасшедшим инженером. Минхо оказался именно таким, как я и думала — невыносимым, колючим, вечно лезущим под кожу своими шуточками. Но теперь, когда между нами возникло это хрупкое «мы», его колкости приобрели новый оттенок — они стали острее, потому что задевали за живое.
«Дарси, ты уверена, что этот мох не сдохнет от твоего взгляда? Ты на него так смотришь, будто он твой любовник», — бросил он мне утром третьего дня, проходя мимо теплицы с дежурной улыбкой на лице.
Я выпрямилась, чувствуя, как в груди закипает раздражение.
«А ты, я смотрю, сегодня решил отрабатывать норму по язвительности? Не боишься, что лимит исчерпаешь до обеда?»
«О, милая, у меня лимит безлимитный», — он подмигнул и пошел дальше, насвистывая какую-то дурацкую мелодию.
Я сжала в руке комок земли, едва сдерживаясь, чтобы не запустить им ему в спину. Идиот. Самовлюбленный, несносный, невозможный идиот. И почему при виде его у меня внутри все переворачивается?
Вечером того же дня мы столкнулись в столовой. Он сидел с Арисом и Джефом, что-то бурно обсуждая, но когда я вошла, его взгляд метнулся ко мне мгновенно, будто только и ждал этого момента. Я демонстративно села спиной к нему, рядом с Терезой.
«Что случилось? — спросила Тереза, пододвигая ко мне кружку с чаем. — Вы с Минхо снова поссорились?»
«Мы не ссорились, — процедила я сквозь зубы. — Мы просто существуем в параллельных вселенных, которые иногда пересекаются, чтобы он мог меня позлить».
Тереза усмехнулась в кружку.
«Знаешь, а Томас говорит, что Минхо никогда так долго не задерживался на одном месте. Раньше он порхал, как бабочка. А тут... — она кивнула куда-то мне за спину, — посмотри сама».
Я осторожно обернулась. Минхо сидел и смотрел прямо на меня. Не отрываясь. В его взгляде не было привычной насмешки — только какая-то темная, глубокая сосредоточенность, от которой по коже побежали мурашки. Увидев, что я заметила, он медленно, очень медленно улыбнулся — не своей обычной, озорной улыбкой, а чем-то другим, хищным, обещающим.
Я резко отвернулась, чувствуя, как щеки заливает жаром.
«Вот видишь», — тихо сказала Тереза.
Видела. И это пугало больше, чем его колкости.
---
На следующий день разразилась буря.
Я работала в теплице, когда дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Минхо. Его глаза горели, волосы растрепались, на скуле краснела свежая царапина.
«Где ты была?!» — рявкнул он, входя внутрь.
Я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает ответный гнев.
«Где я была? Работала, если ты не заметил. А ты что, решил, что я обязана отчитываться перед тобой?»
«Я обыскал всё плато! Два часа! А ты тут прохлаждаешься!»
Он подошел ближе — слишком близко. Я почувствовала запах пота, металла и еще чего-то дикого, звериного.
«Прохлаждаюсь? — мой голос зазвенел. — Я, между прочим, с шести утра здесь! А ты... ты вообще кто такой, чтобы мне указывать?»
Он схватил меня за запястье — жестко, больно. Я дернулась, но он не отпустил.
«Я тот, кому ты не безразлична, поняла? И когда я не знаю, где ты, я... — он запнулся, сглотнул, и в его глазах мелькнуло что-то уязвимое, почти испуганное, — я с ума схожу».
Мы смотрели друг на друга, тяжело дыша. Его пальцы сжимали мое запястье до синяков, но я не просила отпустить. В этой боли было что-то... настоящее. Без дурацких шуток, без масок.
«Минхо, — выдохнула я, — ты делаешь мне больно».
Он посмотрел на свою руку, будто только сейчас понял, что держит меня. Разжал пальцы, отступил на шаг. На его лице отразилась такая смесь чувств — вина, злость, отчаяние — что у меня сжалось сердце.
«Прости, — выдохнул он хрипло. — Я... прости. Я не хотел...»
Он развернулся и выбежал из теплицы, оставив меня стоять посреди зелени с пульсирующей болью в запястье и полным хаосом в душе.
---
Я нашла его вечером на краю плато. Он сидел на том самом камне, где любила сидеть Коди, и смотрел в пропасть. Плечи его были напряжены, спина ссутулена. Я подошла и села рядом, на расстоянии, не касаясь.
«Ты пришла добить или просто посмотреть, как я мучаюсь?» — спросил он, не оборачиваясь.
Я молчала, глядя туда же, куда и он — на догорающий закат, на бескрайние леса внизу.
«Я не хотел тебя пугать, — наконец сказал он тихо. — И тем более делать больно. Просто... когда я не знаю, где ты, внутри что-то замыкает. В Лабиринте я научился всегда контролировать ситуацию. А тут... ты не контролируешься. Ты как ветер».
«Я не ветер, — ответила я так же тихо. — Я человек. И мне страшно, когда на меня орут и хватают».
«Я знаю. Прости».
Он повернулся ко мне, и в свете уходящего солнца его лицо казалось вырезанным из камня — резкие линии, глубокая тень под глазами, и губы, сжатые в тонкую линию.
«Я постараюсь, — сказал он. — Но если я сорвусь... останавливай меня. Бей в ответ. Только не уходи. Не исчезай».
Я посмотрела на него долгим взглядом, потом протянула руку и коснулась его щеки — там, где краснела царапина.
«А это откуда?»
«Ветка. Я бежал, тебя искал, не заметил», — он усмехнулся горько.
Я придвинулась ближе и поцеловала его в уголок губ — легкий, почти невесомый поцелуй.
«В следующий раз смотри под ноги, бегун».
«В следующий раз не прячься так, чтобы я тебя не нашел».
Мы сидели так до темноты, и в этот раз его рука на моей талии была не требовательной, а собственнической, но мягкой. Между нами всё ещё искрило, но теперь в этом электричестве чувствовалось не только опасное напряжение, но и обещание чего-то большего.
---
(От лица Коди)
Пока Дарси выясняла отношения со своим несносным бегуном, моя жизнь текла гораздо спокойнее. Или мне так казалось.
После того утра, когда я сбегала от Томаса, мои дни с Ньютом обрели удивительную, почти пугающую нормальность. Мы просыпались вместе в его домике (Томас, наученный горьким опытом, теперь стучал трижды и ждал ответа, прежде чем войти), завтракали в общей столовой, а потом расходились по делам.
Ньют помогал Хорхе с починкой техники и планированием маршрутов — Винс, хоть и не доверял нам до конца, но использовать наши навыки не стеснялся. Я же, по настоянию Мери, начала помогать в лазарете и на кухне. Бренда шла на поправку — сыворотка подействовала, жар спал, и она уже могла сидеть и даже есть самостоятельно. Тереза почти не отходила от неё, и я видела, как на их фоне Томас иногда замирает с каким-то странным, потерянным выражением лица.
Сегодня выдался особенно насыщенный день.
Утром я помогала Мери сортировать травы. Она учила меня различать их по запаху, по форме листьев, рассказывала, какие помогают от жара, какие — от ран. Её голос, тихий и спокойный, действовал удивительно умиротворяюще.
«Коди, — сказала она вдруг, перебирая пучок сушеной мяты, — ты думала о том, что будешь делать, когда всё это закончится?»
«Если закончится», — поправила я машинально.
Она посмотрела на меня с легкой укоризной.
«Когда. Не если. Когда ПОРОК падет, когда Вспышка отступит, когда мир начнет приходить в себя. Что будешь делать ты?»
Я задумалась. В голове всплыла та самая картинка, что я рисовала в своих мыслях на краю пропасти — маленький домик, лес, и Ньют рядом.
«Наверное... жить, — ответила я неуверенно. — Просто жить. Не бежать, не прятаться, не бояться. Может, даже... детей завести. Когда-нибудь».
Мери улыбнулась — тепло, почти матерински.
«Хорошая мечта. Держись за неё».
В обед, когда я вышла из лазарета, на меня налетела Дарси. Взлохмаченная, с горящими глазами, с красным пятном на запястье, которое она пыталась спрятать.
«Коди! — выдохнула она. — Ты не поверишь, что этот придурок опять учудил!»
Я вздохнула и приготовилась слушать. История была бурной, полной криков, царапин и странных, почти звериных признаний. Когда она закончила, я присвистнула.
«Ничего себе у вас любовь. Прямо как в тех старых книгах, где герои сначала ненавидят друг друга, а потом понимают, что жить не могут».
«Это не любовь, — буркнула Дарси, но её уши предательски покраснели. — Это какое-то помешательство. Он же невыносим!»
«Но ты его любишь».
Она замолчала, глядя куда-то в сторону теплиц, где маячила знакомая фигура.
«Люблю, — наконец выдохнула она. — И это самое страшное».
---
Вечером, когда я сидела у костра с Ньютом, прижавшись к его плечу, к нам подошла Соня. В её руках были две кружки с чем-то дымящимся. Она протянула одну Ньюту, вторую — мне.
«Это местный глинтвейн. Безалкогольный, но согревает», — сказала она, и в её голосе не было привычной резкости.
Ньют взял кружку, осторожно отпил.
«Спасибо. Ты... сегодня другая».
«Я думала, — ответила Соня, опускаясь на камень напротив нас. — Всю неделю думала. О тебе. О нас. О том, что сказала Коди».
Мы молчали, давая ей пространство.
«Я не помню, — наконец выдохнула она. — Ничего не помню из детства. Только обрывки. Но когда я смотрю на тебя, Ньют... внутри что-то болит. Не физически. Как будто я потеряла что-то очень важное и не могу найти».
Ньют посмотрел на неё долгим взглядом. В свете костра его лицо казалось старше, серьёзнее.
«Я тоже не помню, Соня. Но я чувствую. Ты не чужая. И я хочу... попробовать узнать тебя. Если ты не против».
Она кивнула, и в этом кивке было столько хрупкости, сколько я не видела в ней раньше.
«Не против. Только... не быстро. Мне нужно время».
«У нас есть время», — сказал Ньют.
Я сжала его руку под одеялом, и он ответил мне таким же пожатием. Соня сидела напротив, впервые за всё время без своей брони, и мы втроём молча смотрели на огонь, слушая, как потрескивают дрова и воет где-то в ущелье ветер.
Что-то менялось. Что-то важное. И я чувствовала, что мы на пороге больших открытий — не только о мире, но и о самих себе.
---
Позже, когда мы уже лежали в темноте его комнаты, прижавшись друг к другу, Ньют вдруг прошептал:
«Коди, а ты не боишься?»
«Чего?»
«Что если мы всё вспомним... и окажется, что мы не те, кем себя считаем? Что мы сделали что-то ужасное?»
Я повернулась к нему, вглядываясь в его лицо, освещенное лишь слабой полоской лунного света.
«Даже если мы сделали что-то ужасное, — ответила я тихо, — это не меняет того, кто мы сейчас. Я знаю тебя, Ньют. Ты добрый, ты заботливый, ты готов умереть за своих друзей. И это важнее любых воспоминаний».
Он вздохнул, прижимая меня крепче.
«Ты моя совесть, Солнышко. Ты знаешь?»
«А ты — моё сердце».
Мы заснули так, переплетясь, как корни старого дерева, и мне снилось детство — солнечный луг, дерево с золотыми листьями, и двое детей под ним: мальчик с темными вихрами и девочка со светлыми косичками. Они смеялись, и в этом смехе не было ни боли, ни страха — только чистая, беззаботная радость.
Я проснулась с мокрыми щеками и чувством, что ответы уже близко. Очень близко.