Одиночество на краю
Вечернее плато дышало прохладой, которая после дневного солнца казалась почти ласковой, окутывая кожу тонкой, влажной пеленой. Я не пошла за ними. Не побежала догонять, не окликнула. Вместо этого я сделала то, что казалось единственно возможным в тот момент — отвернулась и пошла прочь. От их смеха. От его спины. От своего собственного, разъедающего изнутри чувства.
Ноги сами понесли меня по узкой тропе, что вела от поселения в сторону, к дальней оконечности плато, где скала обрывалась в бездну и не было ни построек, ни людей. Только ветер, камни и небо. Мне нужно было место, где можно просто дышать, не чувствуя на себе чужих взглядов, не слыша смеха, от которого саднило внутри.
Тропа вилась между валунами, поросшими седым лишайником. Он хрустел под подошвами, издавая сухой, древний звук. Я обогнула последний выступ и оказалась на небольшом естественном балконе — плоском камне, нависающем над пропастью. Внизу, в сгущающихся сумерках, угадывались лишь смутные очертания лесов и ущелий, уходящих в бесконечность. Здесь было тихо. Так тихо, что звон в ушах, преследовавший меня последние часы, начал стихать.
Я опустилась на холодный камень, обхватив колени руками, и уставилась вдаль. Ветер трепал мои волосы, выбившиеся из-за ушей, щипал щеки, но я почти не чувствовала холода. Внутри полыхало другое, более жгучее пламя.
«Не накручивай себя», — приказала я себе мысленно, вслушиваясь в шепот ветра. — «Ты ничего не знаешь. Ты ничего не видела. Он просто общался с ней. Весь день. Потому что у них были дела».
Но дела не пахнут смехом. Не пахнут так легко и беззаботно.
Я заставила себя дышать глубже, втягивая в легкие ледяной, обжигающий воздух. Смотреть вперед. На горизонт, где последние лучи солнца золотили дальние пики, превращая их в расплавленное золото на фоне темнеющего фиолетового неба. Думать о другом. О чем-то большем, чем моя боль.
О будущем.
Каким оно будет, это будущее, если мы выживем? Если ПОРОК падет? Эта мысль всегда казалась фантастической, несбыточной, но здесь, на краю мира, в этой оглушающей тишине, она обрела вдруг странную реальность.
Что будет с нами, если «Правая Рука» действительно сможет? Если мы найдем лекарство? Если Вспышка перестанет быть приговором, а шизы — вечной угрозой? Мир тогда... он изменится. Люди перестанут бояться каждого чиха, каждой царапины. Они выйдут из своих убежищ, из подвалов и развалин. Начнут строить заново. Сажать. Жить.
Я попыталась представить это. Города, не сожженные и мертвые, а живые, с огнями в окнах. Дороги, по которым ездят машины, полные не беженцев, а просто людей. Детей, играющих на улице без страха, что их укусят. Это было так невероятно, так прекрасно, что на глазах выступили слезы — не от горя, а от остроты этой невозможной мечты.
А мы? Где будем мы, когда все это случится? Томас, Ньют, Минхо, Тереза, Бренда, я... Мы, прошедшие через Лабиринт, через Пустоши, через все круги ада. Сможем ли мы жить в этом новом мире? Или навсегда останемся солдатами без войны, бегунами без финиша?
Я представила маленький дом. Не в скале, а на земле, с окнами, выходящими в лес. И себя в нем. И рядом... я не решилась додумать имя. Слишком больно. Слишком свежо. Но в этой картинке было тепло, был свет, был покой. Может быть, это и есть то, за что мы боремся? Не просто за выживание, а за право иметь такой дом? За право не бежать, а жить?
А ПОРОК... что станет с ними? С Дженсоном, с теми, кто ставил опыты на детях, кто создал Лабиринт, кто сделал нас такими, какие мы есть. В моей фантазии правосудие было быстрым и справедливым. Но в реальности, я знала, все сложнее. Будут суды, будут споры, будут те, кто захочет мести, и те, кто захочет прощения. Смогу ли я простить? Не знала. Знала только, что если этот день настанет, я хочу увидеть это. Хочу увидеть, как падают стены, за которыми нас мучили.
Внезапно краем глаза я уловила движение. Где-то внизу, у подножия скалы, на тропе, ведущей от лазарета в сторону жилых домиков. Две фигуры. Они шли медленно, не торопясь, их силуэты четко вырисовывались на фоне последней, багровой полосы заката.
Томас и Тереза.
Они не касались друг друга, но шли так близко, что их плечи почти соприкасались. Томас что-то говорил, слегка наклонив голову к ней, а она слушала, ее лицо было обращено к нему. Потом она ответила, и даже на расстоянии я увидела, как он чуть заметно улыбнулся. Они шли медленно, словно не желая, чтобы этот путь заканчивался. Словно им было хорошо просто так — идти рядом в тишине, делить последний свет уходящего дня.
В груди кольнуло, но уже не болью, а теплой, щемящей нежностью. За них. За то, что они есть друг у друга. За то, что после всего, после Лабиринта, после потерь, они все еще могут идти рядом, вот так, молча и понимающе. Это было правильно. Это было хорошо.
Я улыбнулась. Моя улыбка была тихой, грустной, но искренней. Я отвела взгляд, чтобы не нарушать их уединение, и снова уставилась в темнеющую пропасть. Теперь внизу не было видно ничего, кроме густой, чернильной тьмы. Только звезды, одна за другой, загорались на огромном, бескрайнем небе, превращая его в хрустальный купол.
Стало совсем темно. Холод пробрался под одежду, заставляя поежиться. Пора было возвращаться. Я медленно поднялась с камня, чувствуя, как затекли ноги. Глубоко вздохнула, в последний раз окинула взглядом звездную бесконечность и, стараясь не думать о том, что ждет меня внизу, ступила на тропу, ведущую обратно, к огням поселения. К Ньюту. К Дарси. К загадкам, которые предстояло разгадать. И к боли, которую предстояло пережить.
Тропа назад оказалась длиннее, чем я помнила. Или это просто ноги отказывались нести меня быстрее, словно каждая клетка тела сопротивлялась возвращению в круг света, где смеялись они. Звезды над головой сияли так ярко и холодно, что казались чужими, равнодушными свидетелями моей маленькой драмы.
Когда я вышла наконец к первым постройкам, плато встретило меня приглушенным гулом жизни. Где-то работал генератор, слышались обрывки разговоров, пахло дымом от костра, который, видимо, снова разожгли в центре. Я обошла стороной место сбора, не желая ни с кем сталкиваться. Мне нужно было в домик. К своей койке. К тишине.
Но когда я подошла к двери, изнутри донеслись голоса. Дарси с кем-то разговаривала. Я замерла, прислушиваясь. Голос был мужским, низким, с привычными веселыми нотками.
Минхо.
«...а он говорит, да это ж просто палка с мотором! А сам чуть в пропасть не улетел, когда завел этот агрегат!» — голос Минхо лился легко и свободно, и в ответ слышался смех Дарси — тот самый, серебряный, что я слышала сегодня вечером.
Я постояла еще секунду, потом, набрав воздуха, толкнула дверь.
Внутри было тепло и уютно. Горела масляная лампа, отбрасывая пляшущие тени на стены. Дарси сидела на своей койке, поджав под себя ноги, а напротив нее, на единственном табурете, развернув его задом наперед, восседал Минхо. Его лицо при моем появлении осветилось искренней радостью.
«Коди! — воскликнул он, вскакивая. — А мы тебя потеряли! Дарси тут рассказывала, как вы сегодня гуляли, а я зашел проведать, ну и...» Он развел руками, словно извиняясь за свое присутствие.
«Все в порядке, — ответила я, чувствуя, как от его непосредственности оттаивает ледяная корка на сердце. — Я просто... ходила подышать. Там, на краю, очень красиво».
«Одна? — Минхо нахмурился, и в его глазах мелькнуло беспокойство. — Ночью? Коди, это небезопасно. Тут скалы, можно сорваться. Ньют знает?»
При упоминании его имени внутри снова кольнуло.
«Ньют был занят», — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Минхо и Дарси переглянулись. В этом взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе — не осуждение, а понимание, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
«Ладно, — Минхо хлопнул себя по коленям и поднялся. — Мне пора. Завтра с утра с Винсом идем проверять дальний пост. Так что, — он подмигнул Дарси, — не скучайте тут без меня». У двери он обернулся и посмотрел на меня уже серьезно. «Коди. Ты только... не замыкайся, ладно? Мы все тут свои. И если что... ты знаешь, где меня найти».
Когда дверь за ним закрылась, в комнате воцарилась тишина. Дарси смотрела на меня, и в ее карих глазах читалось сочувствие.
«Ты видела нас сегодня», — тихо сказала она. Это не было вопросом.
Я молча кивнула, опустившись на свою койку. Сил не было ни врать, ни притворяться.
«Коди, — Дарси подалась вперед, ее голос стал мягче. — Это не то, что ты подумала. Ньют... он весь день расспрашивал меня о тебе. О том, как ты здесь, не нужна ли тебе помощь, не тяжело ли тебе. Он волновался. А я... я просто помогла ему с этими системами, и мы... мы говорили о тебе. Почти все время».
Я подняла на нее глаза. В их глубине не было лжи. Была только искренняя, теплая забота.
«Обо мне?» — мой голос прозвучал хрипло.
«О тебе, глупая. Он спрашивал, что ты любишь, чем увлекалась в детстве, если помнишь, какие у тебя привычки. Он хотел понять, как сделать твое пребывание здесь хоть немного комфортнее. А смеялись мы... — Дарси улыбнулась, — мы смеялись над его рассказами о Лабиринте. О том, как вы там дурачились. О том, как ты впервые взяла в руки нож и чуть не отрезала ему палец».
Я вспомнила этот случай. Нелепый, смешной. Ньют тогда орал так, будто я ему руку оттяпала, хотя была лишь крошечная царапина. Мы долго смеялись потом. Неужели он рассказывал об этом?
«Дарси... — начала я, но она меня перебила.
«Послушай. Я видела, как он смотрит на тебя. Это не тот взгляд, которым смотрят на случайную знакомую. И даже не тот, которым смотрят на друга. Это взгляд человека, для которого ты — центр вселенной. И поверь мне, — она горько усмехнулась, — я знаю, о чем говорю. Я много таких взглядов видела. И на меня так никто никогда не смотрел».
Ее слова были как бальзам на рану, но и как укор одновременно. Я так легко поддалась ревности, так быстро забыла все, что между нами было.
В этот момент в дверь тихо постучали. Три коротких удара. Сердце пропустило удар. Дарси вопросительно посмотрела на меня.
«Открыто», — сказала я, и голос предательски дрогнул.
Дверь приоткрылась, и в проеме показался Ньют. Его волосы были взлохмачены, на лице читалась усталость, но глаза, когда они нашли меня, вспыхнули теплом. Он перевел взгляд на Дарси, кивнул ей.
«Прости, что поздно. Можно... — он посмотрел на меня, — можно поговорить? Наедине?»
Дарси понятливо поднялась, накинула на плечи куртку.
«Я погуляю немного. Звезды сегодня красивые», — сказала она, и выскользнула за дверь, оставив нас вдвоем в маленьком, освещенном лампой пространстве.
Ньют закрыл за ней дверь и медленно подошел ко мне. Он остановился в шаге, не решаясь приблизиться, и смотрел на меня так, будто боялся, что я исчезну.
«Я искал тебя. Весь вечер искал. Минхо сказал, ты ходила одна на край. Коди... — его голос дрогнул, — прости меня. Я не должен был оставлять тебя одну. Я просто... я хотел разобраться с этими системами, чтобы тебе здесь было лучше. Чтобы у тебя была горячая вода, чтобы...»
Он не договорил. Я встала и сделала шаг к нему. Потом еще один. И оказалась в его объятиях так быстро, что не успела понять, кто из нас сделал последнее движение. Его руки сжали меня крепко, до боли, будто он боялся, что я растворюсь в воздухе.
«Прости, — шептал он мне в волосы. — Прости, что заставил тебя чувствовать себя покинутой. Я идиот. Я...»
«Тсс», — прошептала я, зарываясь лицом в его грудь, вдыхая знакомый, родной запах. «Я тоже идиотка. Я все неправильно поняла».
Мы стояли так долго, просто обнимая друг друга, слушая, как бьются наши сердца, постепенно синхронизируясь в едином ритме. Лампа мерцала, отбрасывая наши сплетенные тени на каменную стену. За окном выл ветер, но здесь, внутри, было тепло. Было хорошо. Было правильно.
Ньют отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. В его взгляде было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
«Я люблю тебя, Коди, — сказал он просто, без пафоса, как констатацию факта. — И если я когда-нибудь снова сделаю что-то, что заставит тебя сомневаться в этом, ты имеешь полное право меня убить. Договорились?»
Я рассмеялась, и смех этот был легким, освобождающим.
«Договорились. Но предупреждаю, у меня теперь есть нож, и я умею им пользоваться».
«Помню, — улыбнулся он, и в его глазах заплясали чертики. — Мой палец до сих пор помнит».
Он снова притянул меня к себе, и его губы нашли мои. В этом поцелуе не было вчерашней отчаянной страсти. Была глубокая, спокойная нежность, обещание, дом. Вкус его губ смешивался с солью моих невыплаканных слез, и это было правильно.
За окном завывал ветер, где-то далеко смеялись люди у костра, а мы стояли посреди маленькой каменной комнаты, обнявшись, и мир вокруг переставал существовать. Были только мы. Только его руки на моей талии. Только его дыхание на моей щеке. Только тихое, счастливое биение двух сердец, нашедших друг друга даже в этом хаосе.
Дверь тихо скрипнула, и мы услышали покашливание. Дарси стояла на пороге, пряча улыбку.
«Я, кажется, не вовремя? — спросила она с притворной виноватостью. — Просто там холодно, знаете ли. А у меня тут койка теплая».
Ньют, не отпуская меня, обернулся к ней.
«Дарси, — сказал он серьезно, — спасибо тебе. За все».
Она махнула рукой.
«Идите уже. А то мне спать пора, а вы тут... мешаете». Она прошла к своей койке, демонстративно отвернулась к стене.
Ньют посмотрел на меня. В его глазах был вопрос.
«Останешься?» — прошептал он одними губами.
Я кивнула, чувствуя, как щеки заливает румянец. Мы тихо, стараясь не шуметь, выскользнули за дверь, и холодный ночной воздух ударил в лицо, но рука Ньюта в моей была горячей, и я знала — все будет хорошо. Как бы ни сложилось завтра, сегодня у нас есть эта ночь. Эта минута. Друг у друга. И это главное.
Ночной воздух обжег легкие после тепла комнаты, но рука Ньюта в моей была горячей, как раскаленный уголь, и я чувствовала этот жар всем телом, каждой клеточкой кожи. Мы шли быстро, почти бежали, петляя между каменными домами, прячась в тенях от лунного света, словно воры, укравшие друг у друга это время. Где-то позади остался смех у костра, голоса, звуки чужой, упорядоченной жизни. Впереди был только его домик — маленький, темный, наш.
Но по мере того как мы приближались, в голову закралась неожиданная мысль, острая и неприятная, как заноза. Томас. Ньют ведь живет с Томасом. Эта комната — не его личное пространство, а их общее. Что, если Томас уже там? Что, если он спит, или читает при свете лампы, или просто сидит и ждет? Мысль была такой некстати, такой разрушительной для того хрупкого, напряженного ожидания, что висело в воздухе между нами, что я невольно замедлила шаг.
Ньют почувствовал это сразу. Он обернулся, его лицо в лунном свете было сосредоточенным, вопрошающим.
«Что?»
Я прикусила губу, не зная, как сказать. Глупость какая. Но мысль уже засела, пустила корни.
«Томас, — выдохнула я тихо. — Он же там. В твоем домике».
Ньют замер на секунду, а потом его лицо осветила улыбка — мягкая, понимающая, чуть насмешливая над моей наивностью.
«Томаса нет, — сказал он просто. — Он с Терезой. Они... ну, ты видела их сегодня. Они гуляли допоздна, а потом она позвала его к себе. Сказала, что боится одна после всего, что с Брендой. Он не вернется до утра. Я знаю».
Облегчение, хлынувшее в грудь, было таким острым, почти болезненным. Я даже рассмеялась тихо — над собой, над своей глупой ревностью, которая уже успела перекинуться и на это.
«Ты уверен?»
«Абсолютно. Он сам мне сказал, когда мы расходились. Сказал, чтобы я не ждал и... — Ньют сделал паузу, и в его глазах мелькнули озорные искры, — чтобы не шумел сильно, если что».
Щеки вспыхнули жаром, и я ткнула его кулаком в плечо.
«Ты... ты ему рассказал?»
«Нет, конечно! — он перехватил мой кулак и поднес к губам, целуя костяшки. — Он сам догадался. Сказал, что у меня на лбу написано. И у тебя тоже».
Я не знала, то ли провалиться сквозь землю от смущения, то ли рассмеяться от абсурдности ситуации. Вместо этого я просто снова потянула его вперед, к двери.
«Тогда чего мы ждем?»
Дверь распахнулась, и мы ввалились внутрь, едва не споткнувшись о порог. Внутри было темно, хоть глаз выколи, только тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель в ставне, рисуя бледную линию на каменном полу. Запах здесь был его — знакомый до боли, до спазма в горле: смесь пота, трав, и чего-то неуловимого, глубинного, что было только его, ньютовским. И ни следа присутствия Томаса. Только его койка в углу, аккуратно заправленная, и маленький рюкзак у изголовья. Мы были одни.
Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая нас от мира.
Мы стояли в темноте, тяжело дыша, и я слышала, как бьется его сердце — или это было мое? — гулко, часто, заглушая ветер за стенами. Его пальцы все еще сжимали мои, и я чувствовала, как пульсирует кровь в его запястье, быстрый, неровный ритм.
«Коди», — прошептал он, и в темноте его голос звучал иначе — ниже, хриплее, с вибрацией, от которой по моей спине пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом.
Я не ответила. Вместо слов я шагнула к нему, на ощупь нашла его лицо, провела пальцами по щеке — колючей от щетины, горячей, живой. Он перехватил мою руку и прижался губами к ладони, и этот поцелуй был таким нежным, таким интимным, что у меня подкосились колени.
«Я люблю тебя, — выдохнул он в мою кожу, и его дыхание обожгло запястье. — Ты даже не представляешь, как сильно».
Я приподнялась на цыпочки и нашла его губы своими. Поцелуй начался как вопрос — мягкий, пробующий, но в следующую секунду все изменилось. Его руки сжали мою талию, притягивая меня так близко, что между нами не осталось даже воздуха, а поцелуй стал глубоким, требовательным, голодным. В нем было все: сегодняшнее одиночество, моя глупая ревность, его раскаяние, и главное — та невысказанная, огромная, всепоглощающая нежность, которой мы боялись дышать последние дни.
Его пальцы скользнули под край моей рубашки, коснулись обнаженной кожи поясницы, и я выгнулась, ощущая, как по телу разливается жар, тяжелый и сладкий. Мои руки сами потянули его одежду — сначала куртку, которая упала на пол с глухим стуком, потом футболку, которую мы стаскивали вдвоем, прерывая поцелуй лишь на секунду, чтобы справиться с тканью, и снова находя друг друга в темноте.
Его кожа под моими пальцами была горячей, гладкой, мышцы перекатывались под ладонями, когда я касалась его груди, плеч, спины. Он вздрагивал от каждого моего прикосновения, и это пьянило сильнее любого вина.
«Коди, — прошептал он мне в шею, покусывая мочку уха, отчего волна мурашек пробежала по позвоночнику, — ты уверена? Мы можем просто лечь спать, если ты...»
Я засмеялась тихо, прерывисто.
«Если ты сейчас предложишь мне просто спать, Ньют, я тебя ударю».
Он усмехнулся в ответ, и в этой усмешке было столько облегчения и желания, что у меня перехватило дыхание. Его руки нашли край моей рубашки и потянули вверх, и я помогла ему, подняв руки, чувствуя, как ночной воздух касается обнаженной кожи, и как его взгляд — даже в темноте я ощущала его физически — скользит по моему телу, обжигая.
«Ты такая красивая», — выдохнул он, и в его голосе было благоговение.
Он опустился на колени передо мной, и его губы коснулись моего живота — легкое, дразнящее прикосновение, от которого мышцы свело судорогой. Его руки скользнули по бедрам, стягивая штаны, и я оперлась о его плечо, чтобы не упасть, потому что ноги отказывались держать.
Я слышала его прерывистое дыхание, чувствовала, как дрожат его руки, и это осознание — что он тоже теряет контроль, что я действую на него так же сильно, как он на меня — наполняло меня пьянящей, древней властью.
«Ньют», — прошептала я, запуская пальцы в его волосы, чувствуя их мягкость, шелк, путающийся в моих пальцах.
Он поднял голову, и даже в темноте я увидела блеск его глаз — темных, глубоких, горящих.
«Иди ко мне», — сказал он просто.
Он поднялся, подхватил меня на руки и опустил на свою койку — пахнущую им, его запахом, его телом. Грубое одеяло царапнуло спину, но в следующую секунду его тело накрыло мое, и весь мир исчез. Было только его тепло, его вес, его кожа на моей коже, его губы, находившие мои снова и снова.
Его поцелуи скользили по моей шее, ключицам, ниже, и я выгибалась навстречу, вцепившись пальцами в его плечи, чувствуя, как внутри нарастает жар, тяжелый, нестерпимый, требующий разрядки. Я слышала свои стоны — тихие, приглушенные, которые он ловил губами, не давая им вырваться наружу.
«Тише, — шептал он хрипло, — тише, солнышко. Нас услышат. Томаса нет, но стены тут тонкие».
Но в его голосе не было осуждения, только хриплая, срывающаяся нежность, и от этого хотелось кричать еще громче.
Когда он вошел в меня, мир взорвался миллионом искр. Я вцепилась в его спину, чувствуя, как мышцы перекатываются под пальцами, как его дыхание сбивается, становясь рваным, горячим у моего уха. Его движения были медленными сначала, почти мучительными, и я выгибалась навстречу, шепча его имя, прося больше, быстрее, глубже.
«Коди, — выдохнул он мне в шею, — Коди, я...»
Он не договорил. Ритм ускорился, становясь отчаянным, неистовым, и я потеряла счет времени, потеряла себя, растворилась в этом водовороте ощущений — его кожа на моей, его запах, его хриплый шепот, его руки, сжимающие мои бедра, его губы, ловящие мои стоны.
Оргазм накрыл меня волной — горячей, всепоглощающей, вышибающей воздух из легких. Я выгнулась, вцепившись в его плечи, заглушая крик поцелуем, чувствуя, как он содрогается следом, как его тело напрягается и обмякает на мне, тяжелое, горячее, живое.
Мы лежали так долго, не в силах пошевелиться, не в силах разжать объятия. Его лицо было уткнуто в мою шею, его дыхание постепенно выравнивалось, щекоча кожу. Мои пальцы машинально гладили его спину, широкую, влажную от пота, и я чувствовала, как по капле возвращается способность думать.
Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о Томасе — интересно, где он сейчас, о чем говорит с Терезой, счастлив ли он. Но мысль была мимолетной, легкой, не задерживающейся. Сейчас был только Ньют. Только мы.
«Я люблю тебя», — прошептал он снова, в этот раз тихо, почти сонно, и в его голосе была такая беззащитность, что у меня защипало глаза.
«Я знаю, — ответила я, прижимая его крепче. — Я тоже тебя люблю. Очень».
Он приподнялся на локте, заглядывая мне в лицо. Лунный свет из щели в ставне упал на его черты, делая их почти нереальными — резкая линия скул, темные глаза, влажные волосы, прилипшие ко лбу. Он улыбнулся — той редкой, сокровенной улыбкой, которую я так любила.
«Никогда больше не сомневайся во мне, слышишь? — сказал он тихо. — Никогда. Ты — все, что у меня есть. Все, что мне нужно».
Я потянулась к нему, касаясь губами его лба, его скул, кончика носа.
«Обещаю. И ты тоже не смей исчезать на целый день с другими девушками».
Он тихо рассмеялся, и его смех вибрацией отдался в моей груди.
«Обещаю. С сегодняшнего дня я буду привязан к тебе веревкой. Будешь таскать меня за собой».
«Посмотрим на твое поведение», — фыркнула я, но в голосе не было строгости, только счастье.
Он перекатился на спину, притягивая меня к себе так, что моя голова оказалась у него на груди. Я слушала, как бьется его сердце — ровно, спокойно, убаюкивающе — и чувствовала, как веки тяжелеют.
«Коди», — прошептал он уже сквозь сон.
«Ммм?»
«Спасибо, что ты есть. Спасибо, что нашла меня тогда. В Лабиринте. Спасибо, что не бросила».
Я не ответила. Только прижалась крепче, вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела, слушая ровный стук сердца. Где-то за стеной ветер гнал по плато сухую траву, где-то далеко перекликались ночные птицы, а Томас, наверное, все еще сидел с Терезой, обсуждая планы на будущее или просто наслаждаясь тишиной. Но здесь, в маленькой каменной комнате на краю света, было тихо, тепло и безопасно. Мы были вместе. И это было единственное, что имело значение.
Сон пришел незаметно — мягкий, глубокий, без сновидений. Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в темноту — его рука, обнимающая меня, и тихий шепот, уже на грани сна: «Моя Коди. Навсегда».