Утро после бури
Сон был глубоким и безумным, как падение в черную, теплую воду. Я проснулась не от звука, а от ощущения — от резкого, чистого луча солнечного света, пробившегося сквозь маленькое окно и упавшего прямо мне на лицо. Он был таким ярким и холодным, таким непохожим на тусклое освещение Лабиринта или пыльные сумерки дороги, что я несколько секунд просто лежала с закрытыми глазами, наслаждаясь теплом на коже. Воздух в комнате был прохладным, пахнущим камнем и едва уловимым ароматом полыни — запахом Дарси.
Я приоткрыла глаза. Она уже встала. Ее койка была аккуратно заправлена, а сама она, стоя у маленького тазика у стены, умывалась, плеская на лицо ледяную воду из глиняного кувшина. Ее темные каштановые волосы были распущены и падали влажными волнами на плечи, делая ее моложе и беззащитнее. Увидев, что я проснулась, она обернулась, улыбнулась, вытирая лицо краем рукава.
«Спокойной ночи не было, но утро — доброе», — сказала она, и голос ее звучал свежо, будто она впитала в себя всю чистоту горного воздуха.
Мы молча совершили утренние ритуалы — умылись холодной, бодрящей водой, причесались (у меня это заняло секунды, у нее — чуть дольше, она аккуратно заплела волосы в привычный плотный хвост), надели свежие, выданные вчера рубашки и штаны. Простота этих действий, их нормальность, были невероятно исцеляющими. Мы были просто двумя девушками, готовящимися к новому дню, а не беглецами, застывшими в ожидании погони.
Когда мы вышли, плато предстало во всей своей суровой красоте. Ночной холод еще держался в тени скал, но солнце, уже поднявшееся над восточным хребтом, заливало золотым светом каменные постройки, деревянные мостки и клубящийся над теплицами пар. Откуда-то доносился запах дровяного дыма и... жареной крупы. Завтрак.
Общая столовая оказалась в самом большом каменном здании, с огромным камином и длинными грубыми столами. Внутри было шумно и оживленно. Сидели наши ребята, люди из «Правой Руки», чьи лица начали понемногу обретать различимые черты. Тереза, сидевшая рядом с Хариет, помахала нам. Арис что-то громко рассказывал Минхо, размахивая ложкой. А Минхо... Минхо сидел, откинувшись на спинку скамьи, и смотрел на входящих. Его взгляд скользнул по мне и задержался на Дарси. На ее аккуратно заплетенных волосах, на спокойном, собранном выражении лица. В его глазах мелькнула искра живого, неподдельного интереса, и он слегка, едва заметно, кивнул ей.
Дарси, заметив это, лишь слегка покраснела, но ответила крошечной, сдержанной улыбкой, прежде чем опустить глаза и направиться к столу с едой.
И тут я увидела его. Ньют. Он сидел в дальнем углу за одним столом с Хорхе и Томасом, но, казалось, не слушал их разговора. Он смотрел на дверь, и когда наш взгляд встретился, что-то в его позе изменилось — напряжение в плечах спало. Он не улыбнулся, но его глаза стали мягче. Он слегка кивнул в сторону свободного места рядом с собой.
Сердце екнуло приятным, теплым толчком. Я налила себе и Дарси в мисочки какую-то густую, дымящуюся кашу с кусочками сушеных ягод, взяла две кружки с мутным травяным чаем и направилась к нему.
Подойдя, я поставила мисочку перед ним — я не спрашивала, но знала, что он вряд ли позаботился о себе в первую очередь. Он посмотрел на еду, потом на меня, и уголки его губ все же дрогнули в той самой, редкой, сокровенной улыбке, которая была предназначена только для меня.
«Спасибо, Солнышко», — прошептал он, и его рука под столом нашла мою, сжала ее на секунду, быстрый, тайный жест, полный благодарности и невысказанной связи после вчерашней бури. Его пальцы были теплыми и шероховатыми. Это простое прикосновение, этот тихий шепот среди общего гвалта, значили для меня больше, чем любые слова.
Мы ели в тишине, слушая, как Хорхе что-то мрачно говорит Томасу о системе патрулей, как Тереза обсуждает с кем-то из местных целебные свойства местного мха. Ньют время от времени касался моего колена своим под столом, или брал мою кружку, чтобы отпить глоток моего чая, прежде чем вернуть ее. Эти маленькие, почти незаметные жесты были нашим собственным языком, молчаливым подтверждением того, что, несмотря на вчерашний шок, несмотря на Соню и всплывающие тайны, между нами ничего не изменилось. Или изменилось, став только крепче.
После завтрака, когда все начали расходиться по делам — кто на дежурство, кто на осмотр «Берты», которую подняли на плато, кто просто чтобы осмотреться, — Дарси предложила мне прогуляться по периметру. «Покажи мне, откуда вы пришли? Со стороны обрыва».
Мы пошли по узкой тропинке, огибавшей поселение с южной стороны. Вид оттуда был поистине захватывающим дух. Бескрайнее море лесов и ущелий тонуло в утренней дымке далеко внизу, а над нами высились покрытые снегом зубчатые пики. Воздух был так чист, что резал легкие. Мы шли, болтая о пустяках — о том, как странно пить чай без сахара, о том, как Дарси училась различать съедобные коренья, о том, как я впервые попробовала драться с ножом под руководством Минхо. Смеялись. Это было легко и просто.
И вот, когда мы обогнули скальный выступ и вышли к месту, где стояла наша привезенная вчера «Берта», рядом с которой копошились Хорхе и еще пара механиков, мы увидели их. Ньюта и Минхо. Они стояли у открытого капота вездехода, что-то обсуждая. Ньют что-то показывал пальцем, его лицо было сосредоточенным, а Минхо, как всегда, жестикулировал.
Увидев нас, Ньют оторвался от машины. Его взгляд встретился с моим, и он коротко улыбнулся. Но потом он перевел глаза на Дарси, и выражение его лица стало более серьезным, деловым.
«Дарси, — позвал он ее, сделав шаг вперед. — Не поможешь взглянуть? Говорят, ты разбираешься в гидропонных системах. А у нас в «Берте» есть старый блок рекуперации воды, может, пригодится здесь. И... есть кое-какие вопросы по устройству теплиц».
Минхо, стоявший рядом, вдруг оживился. «Да-да, Дарси! Тут такое! Покажу!» — в его голосе звучал неподдельный энтузиазм.
Дарси на мгновение замешкалась, посмотрев на меня. В ее глазах читался вопрос и легкое смущение. Я сделала ободряющее движение головой: «Иди».
«Хорошо, — кивнула она и направилась к ним, к «Берте», к этим двум мужчинам, которые вдруг так заинтересовались системами рекуперации.
Я осталась стоять на месте, наблюдая, как они трое склоняются над моторным отсеком, как Ньют что-то объясняет, показывая на какие-то трубки, как Дарси внимательно слушает, а Минхо, стоя совсем рядом с ней, украдкой смотрит на ее профиль, на ее руки, которыми она осторожно проверяет соединение. Ньют же был полностью поглощен делом, его жесты были точными, объяснения — краткими.
И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я почувствовала странный, холодный укол под ложечкой. Ревность? Нет, не совсем. Ньют вел себя абсолютно нормально, по-деловому. Но это был мой Ньют, и моя новая, хрупкая дружба с Дарси, и сейчас они были вместе, в своем, техническом мире, куда у меня не было доступа. А я стояла в стороне. Просто так. Без дела.
Они простояли так несколько минут, потом, видимо, договорившись, вся троица направилась в сторону теплиц, даже не оглянувшись. Ньют лишь на ходу бросил мне через плечо: «Коди, мы ненадолго!», не замедляя шага.
Я осталась одна на краю плато, под безжалостно ярким солнцем, с внезапно нахлынувшим чувством ненужности. Глупое, детское чувство. Я отмахнулась от него, решив пойти помочь Терезе, которая, как я знала, пошла в лазарет проведать Бренду. Но тень этого ощущения, холодная и липкая, нехотя отступала, оседая где-то на дне сознания, тихим, невысказанным упреком к этому слишком уж мирному и упорядоченному утру.
Стоять одной на краю света, даже такого прекрасного, стало невыносимо. Я развернулась и пошла прочь от «Берты», от смеха Минхо, доносившегося уже издалека, от сосредоточенного профиля Ньюта, склонившегося над чертежом, который Дарси держала в руках. Мои шаги по каменным плитам отдавались гулко в тишине, нарушаемой лишь ветром.
Лазарет, или то, что им служило, располагался в том же длинном каменном здании, что и столовая, только в дальнем крыле. Воздух здесь пах иначе — резковатым запахом антисептика, травами и тишиной. Я приоткрыла тяжелую деревянную дверь.
Внутри было полутемно, свет проникал только через одно маленькое высокое окно. Бренда лежала на узкой койке, бледная, но с закрытыми глазами, ее дыхание было ровным, не таким хриплым, как вчера. На табурете рядом сидела Тереза. Она держала в своей руке руку Бренды и просто смотрела на нее, ее лицо в полосе света было усталым, но спокойным. Рядом стояла Мери, та самая женщина. Она что-то тихо говорила, глядя на пузырек с жидкостью в своих тонких, изящных пальцах.
Увидев меня, Тереза обернулась и слабо улыбнулась. Мери лишь кивнула, продолжая свое объяснение.
«...сыворотка не лечит. Она лишь дает иммунитету шанс, время. Ее тело борется само. Сегодня утром температура упала. Это хороший знак».
«Значит, есть надежда?» — спросила я, подходя ближе.
«Всегда есть надежда, дитя, — ответила Мери, и ее серые глаза, мудрые и печальные, изучали меня. — Даже когда ее почти не осталось. Особенно тогда». Она поставила пузырек на полку. «Я оставлю вас. Ей нужно покой, а вам — поговорить».
Когда дверь за ней закрылась, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только дыханием Бренды.
«Как ты?» — спросила Тереза, наконец отпустив руку подруги и обернувшись ко мне полностью.
«Не знаю, — честно призналась я, садясь на второй табурет. — Вчера... все это. А сегодня...» Я махнула рукой в сторону двери, не в силах объяснить глупый укол ревности. «Просто странно. Все это место. Порядок. Тишина».
Тереза вздохнула, ее взгляд блуждал по грубой каменной стене. «Да. Это непривычно. Не нужно бежать. Не нужно каждую секунду прислушиваться. И от этого... даже страшнее. Как будто затишье перед бурей».
«Ты думаешь, они нас примут? Насовсем?» — спросила я, понизив голос.
«Винс? — Тереза пожала плечами. — Он примет, если мы будем полезны. Как детали в механизме. Мери... она видит дальше. Она видит людей. Но даже она не может идти против правил выживания, которые они здесь установили». Она посмотрела на Бренду. «Если бы не ее слова вчера... я не знаю, что бы сделал Винс».
Мы помолчали, слушая ровное дыхание спящей. Потом Тереза тихо сказала: «А ты? С Ньютом? После вчерашнего...»
«С Ньютом все в порядке, — слишком быстро ответила я, и сама поняла, что звучит это неубедительно. — То есть... между нами — да. Но эта история с Соней... она его потрясла. И я не знаю, что с этим делать».
Тереза положила руку мне на колено. «Ничего не делай. Будь рядом. Это все, что ему нужно. А остальное... либо вспомнится, либо нет. Вы не стали друг другу чужими от этого».
Ее слова были мудрыми, но они не вытеснили из меня холодок. Я провела с ней еще некоторое время, помогая сменить компресс на лбу у Бренды, слушая ее тихие рассказы о том, как Мери ухаживала за больной всю ночь. Но мысли мои были далеко.
Выйдя из лазарета, я оказалась на ярком солнце и на мгновение ослепла. Потом, прищурившись, я увидела ее. Соню. Она стояла у стены того самого здания, где была наша столовая, и чистила свой автомат, ее движения были быстрыми, точными, почти небрежными в своей отработанности. Рядом не было ни Хариет, никого. Она была одна.
Импульс был сильнее разума. Я направилась к ней.
Услышав шаги, она подняла голову. Ее карие глаза, теплые, но в то же время мрачные, встретились с моими. В них не было вчерашнего раздражения, лишь усталая настороженность.
«Что?» — коротко бросила она, не прекращая разбирать затвор.
«Что вы решили? — спросила я прямо, без предисловий. — С Ньютом. Вспомнили что-нибудь?»
Она на секунду замерла, потом с силой щелкнула какой-то деталью на место.
«Нет. Ничего. И я не собираюсь ничего «вспоминать» по приказу. — Ее голос был ровным, металлическим. — У меня есть моя память. Отрывочная, но моя. И в ней нет места для какого-то... брата из другого лагеря».
«Но ты чувствуешь, — настаивала я, опуская голос. — Я видела твое лицо вчера. Ты смотрела на него не как на чужого».
Она резко подняла глаза, и в них вспыхнул огонь.
«Я смотрела на человека, который может быть угрозой или активом. Так я смотрю на всех. И да, — она сделала паузу, ее пальцы сжали тряпку для чистки, — да, было что-то знакомое. Как запах, который ты не можешь опознать. Но это не делает нас семьей, Коди. Семья — это те, за кого ты готов умереть. Кто готов умереть за тебя. Я таких знаю. Хариет. Мои девушки из лабиринта. Винс. А он... — она кивнула в сторону, где предположительно был Ньют, — он чужак. С которым у меня, возможно, какие-то сбитые детские нейроны. Не более».
Ее слова были жестокими и честными. В них не было места сантиментам. И в них была своя, страшная правда. Я просто стояла, чувствуя, как моя уверенность тает под ее ледяным взглядом.
«Я думаю, ты ошибаешься, — наконец выдохнула я. — И, кажется, ты знаешь об этом. Но боишься признаться. Потому что если это правда, то твой мир, такой четкий и выстроенный, рухнет».
Она не ответила. Просто опустила глаза и снова принялась за автомат, ее движения стали еще резче. Разговор был окончен.
Остаток дня прошел в каком-то тумане. Я помогала на кухне чистить коренья, слушала, как Арис с кем-то спорит о маршрутах, видела, как Хорхе и Винс о чем-то говорят, склонившись над картой. Ньюта и Дарси я не видела. Совсем. Они исчезли где-то в лабиринте теплиц и технических помещений.
Когда солнце начало клониться к западным пикам, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона, я вышла из прохлады кухни, чтобы подышать воздухом. И увидела их.
Они выходили из длинной, низкой постройки, которая, как я знала, служила и мастерской, и складом. Ньют и Дарси. Ньют что-то говорил, и на его лице была... улыбка. Не та редкая, сокровенная улыбка, что я знала, а обычная, открытая, непринужденная. Он жестикулировал, объясняя что-то, а Дарси слушала, закинув голову набок, и смеялась. Ее смех был тихим, но искренним, и он звенел в вечернем воздухе чистым, серебряным звуком.
Они стояли так близко, что плечо Дарси почти касалось его руки. Он сказал что-то еще, и она рассмеялась снова, ударив его легонько по плечу, как делают старые приятели. И он в ответ рассмеялся — громко, свободно, по-настоящему.
Что-то внутри меня сжалось в тугой, болезненный узел. Это была уже не легкая досада, а полновесная, горькая ревность, которая подкатила к горлу, горячая и несправедливая. Почему со мной он так не смеялся сегодня? Почему его улыбка, такая простая и легкая, была сейчас обращена к ней? Что они делали весь день? О чем говорили?
Я застыла в тени стены, не в силах сделать шаг, не в силах отвернуться. Они, не заметив меня, повернулись и пошли в сторону общежития, продолжая тихо разговаривать. Он наклонился к ней, чтобы сказать что-то на ухо, и она снова улыбнулась, кивнув.
Мир вокруг померк. Вечерняя красота гор, розовый свет на снежных вершинах, чистый воздух — все это перестало существовать. Была только эта картина: его расслабленная спина, ее улыбка, их общая, непринужденная близость, которая образовалась за один день, пока я металась между лазаретом, кухней и холодными ответами Сони.
Я не подошла. Не позвала. Просто стояла, пока их фигуры не растворились в сгущающихся сумерках, чувствуя, как лед нарастает вокруг сердца, и не понимая ни его действий, ни своего права на эту глухую, съедающую изнутри боль.