СССР
Метель за окном выла, как раненый зверь, бросая пригоршни колючего снега в заиндевевшие стёкла старой избы. Внутри пахло сухими травами, печным дымом и тем особенным, щемящим запахом долгого ожидания, который бывает только в домах, затронутых войной.
Союз шел к ним через заснеженные поля, минуя посты, утопая по пояс в сугробах. Его тяжёлая шинель, пробитая осколками в двух местах и просоленная потом марш-бросков, стояла колом от мороза. В планшете у сердца лежал заветный кусок сахара и зачерствевшая горбушка — его собственный паёк, который он не трогал три дня, неся детям.
Стук в тишину
Он постучал — тяжело, по-солдатски. За дверью воцарилась мёртвая тишина, а затем послышался шорох и испуганный шёпот бабы Марьи: «Господи, неужто опять ироды?»
— Свои, мать... Открывай, — голос Союза был хриплым, простуженным на степных ветрах.
Когда засов лязгнул, он ввалился в сени, обдавая жаром натопленной комнаты облако морозного пара. Баба Марья всплеснула руками, дед Прохор поднялся с лавки, опираясь на узловатую палку.
— Живой... Ишь ты, заступник, — прошамкал старик, щурясь на красную звезду на ушанке.
Счастье со слезами
Дверь в горницу распахнулась. Маленькие фигурки — его продолжение, его кровь — высыпали навстречу. Россия, уже серьезный не по годам, в подшитых валенках; Беларусь с тонкими косичками; и самый младший — Украина, в огромной, не по размеру, кофте.
— Батя! Родненький! — Украина с разбегу запрыгнул отцу на руки, обхватив его шею тонкими ручонками.
Союз прижал их всех к себе, зарываясь лицом в их макушки. Он пах порохом, махоркой и ледяным металлом, но для них это был запах самой жизни.
— Ну, будет, будет, соколы... — он гладил их по головам, а голос его дрожал, как струна под ветром. — Глядите, чего принёс.
Он выложил на стол сахар. Дети завороженно смотрели на белые кубики, как на сокровище. Но Украина, поерзав на коленях у отца, вдруг заглянул ему прямо в глаза — чистые, доверчивые, полные надежды.
— Пап... а мама где? Она же к тебе ушла. Сказала: «Схожу за хлебушком, а оттуда — к отцу вашему, весточку передам и подмогу». Она скоро придёт? Она там, в сенях, прячется?
Чёрная весть
Мир в глазах Союза пошатнулся. Он медленно перевёл взгляд на бабу Марью. Та стояла у печи, закрыв лицо краем заношенного платка, и плечи её мелко вздрагивали. Дед Прохор тяжело опустился на сундук и уставился в пол.
— Ступайте в ту комнату, ребятки... Поделите сахар по-честному, — тихо сказал Союз. — Мне с хозяевами потолковать надо о делах... военных.
Дети, привыкшие к дисциплине, нехотя ушли. Как только дверь закрылась, Союз рывком поднялся, возвышаясь над стариками, как гранитная скала.
— Где она? Говорите прямо, по-советски. Без юления.
Дед Прохор поднял на него выцветшие, полные боли глаза:
— Нету её больше, сынок. На рассвете прошлого месяца... как раз морозы ударили лютые. Пошла она в райцентр, там по карточкам отоваривали. Дети-то опухли от голода совсем, она свою долю им отдавала, сама на кипятке держалась.
Старуха запричитала, не выдержав:
— Немцы на проселке их перехватили... Каратели. Оцепили очередь, стали проверять, кто партизанам помогает. Т/И твоя... она за девочку сиротку заступилась, когда ту прикладом ударили. Прямо там, у дороги... На снегу и осталась. Мы её под вечер на санках привезли, схоронили за оврагом, пока патрули не видели.
Тишина после боя
Союз не закричал. Он не ударил кулаком по столу. Он просто начал медленно оседать на лавку, и в его глазах, повидавших Сталинград и сожжённые сёла, что-то окончательно погасло.
— А дети... они ведь ждут, — прохрипел он, сжимая край стола так, что старое дерево жалобно затрещало.
— А что мы им скажем? — всхлипнула баба Марья. — Украина по ночам вскрикивает, за край её юбки во сне хватается. Мы и приврали, грешные... Сказали, у папки она, в штабе, кашу варит да бинты крутит. Что победим — и вместе вернётесь.
Союз вышел на крыльцо. Ветер бил его в лицо, но он не чувствовал холода. Он смотрел в сторону заснеженного оврага, где под слоем льда и чистого русского снега спала та, ради которой он обещал свернуть горы.
«Я за тебя весь мир в пыль сотру...» — вспомнил он свою клятву, данную ей перед уходом на фронт.
Он вытащил из кармана кисет, хотел свернуть самокрутку, но пальцы не слушались. Могучая держава, железная воля, миллионы солдат под командованием... и полная беспомощность перед тремя маленькими душами в соседней комнате, которые завтра снова спросят: «Где мама?»...