СССР2
Май сорок пятого принес великую радость, но годы спустя время обернулось беспощадным судьей. Девяностые годы дышали в спину ледяным ветром перемен, который оказался страшнее немецких метелей.
Берлин взят, враг повержен, дети выросли... но теперь рушилась сама земля под ногами.
Тень колосса
В большой московской квартире, где когда-то по вечерам собиралась вся огромная семья, теперь царил полумрак и запах старых лекарств. Союз сидел в своем тяжелом дубовом кресле, укрыв ноги той самой походной шинелью, в которой он когда-то возвращался с фронта. Но теперь эта шинель казалась ему слишком большой — он высох, сгорбился, а его мощные плечи, державшие на себе полмира, теперь дрожали от малейшего сквозняка.
Россия, ставший высоким, крепким мужчиной с суровым взглядом, стоял в дверном проеме. Он смотрел на отца и видел, как тот медленно угасает. По телу Союза бежали трещины — невидимые, но смертельные. Каждая республика, уходящая из дома, забирала с собой часть его плоти.
— Батя... — тихо позвал Россия. — Попей чаю. С мятой, как ты любишь.
Союз медленно повернул голову. Его глаза, когда-то горевшие огнем революций и побед, теперь были подернуты туманом.
— Слышишь, сынок? — прохрипел он, едва шевеля губами. — Колыбельную... Она поет. Опять поет.
Видения прошлого
Россия подошел ближе и присел на корточки у его ног, как тогда, в сорок втором, в той маленькой избе. Он знал, что отец бредит. Он знал, что в эти минуты Союз снова там — в снегах, у той самой ракиты, где осталась Т/И.
— Она говорит, что заждалась меня, — Союз судорожно сжал ладонь сына. Его пальцы были холодными, как лед. — Говорит: «Пора домой, Союз. Ты свой долг выполнил. Детей вырастил. Врага разбил. Пора и честь знать...»
России было больно смотреть на это. Он видел, как на груди отца тускнеют ордена, как рвется само знамя его души. Великий колосс распадался на части, и этот распад причинял ему нечеловеческую муку.
— Подожди еще немного, батя, — прошептал Россия, глотая ком в горле. — Украина, Беларусь... они ведь заходят. Мы все здесь.
Союз горько, едва заметно усмехнулся.
— Они уже взрослые, Россия. У них свои дороги. А моя дорога... она закончилась там, у водонапорной башни. Я тридцать лет жил в долг, сынок. Тридцать лет воевал за двоих. Теперь — всё.
Последняя передача знамени
Союз притянул Россию к себе, заглядывая ему в глаза с той же пронзительностью, что и в тот рассветный час сорок второго.
— Теперь ты — это я. Береги их. Даже если разбегутся, даже если забудут — береги. И её... могилку под ракитой... не дай бурьяном зарасти. Это единственное место, где я был по-настоящему счастлив.
Его рука, когда-то сжимавшая горло врага, бессильно соскользнула с плеча сына. В комнате стало очень тихо. Телевизор в соседней комнате что-то невнятно бормотал о «новом мышлении» и «распаде», но здесь, в этой тишине, заканчивалась целая эпоха.
Россия сидел неподвижно, прижимаясь лбом к коленям отца. Он чувствовал, как уходит последняя опора, как он остается один на один с огромным, холодным и непонятным миром.
— Иди к ней, батя, — прошептал он в складки старой шинели. — Она заждалась. Хлеб уже на столе, и колыбельная спета. Теперь ты можешь отдохнуть.
За окном падал мокрый декабрьский снег, заметая следы великой истории, а в пустой квартире Россия впервые за много лет плакал — так же беззвучно и горько, как в ту ночь, когда он впервые понял, что мама не вернется. Но теперь он знал: он выстоит. Потому что в его жилах текла кровь человека, который умел любить сильнее, чем воевать.