Девушка просит их присоединиться к веселью
1. Астарион
Сначала он наблюдает со своим обычным, снисходительным презрением. Он стоит в тени, прислонившись к косяку, с бокалом вина, которое он не пьет, а лишь нюхает, с выражением лица, будто присутствует на особенно примитивном зверином ритуале. Его возлюбленная в центре зала, она пьяна, беззаботна, танцует на столе, подпевая похабной песне вместе с парой гномов.
Он вздыхает, закатывает глаза. «Дорогая моя, ты ведешь себя неприлично, – произносит он, но его голос тонет в общем гуле. – И пахнешь как пивной бочонок.»
Он пытается подойти и увести ее, хватая за руку с раздражением. «Наигралась. Пора в постель, пока ты не начала целовать гоблинов.» Но она только смеется, обвивает его шею руками и тянет к себе, ее дыхание горячее и сладкое от эля. «Астарион! Перестань хмуриться и потанцуй со мной!»
Он пытается сопротивляться, его лицо искажено гримасой брезгливости. Но она настойчива, ее пьяная нежность побеждает его цинизм. И что-то меняется. Он смотрит на ее сияющее, раскрасневшееся лицо, на ее абсолютную, беззаветную свободу в этот момент – свободу, которую он сам так и не обрел.
«Черт возьми, – бормочет он, и уголок его губ дергается в сдержанной улыбке. – Если я должен...» И он позволяет ей стащить себя в центр зала. Его движения останутся изящными, аристократичными, даже посреди пьяного хаоса. Но он будет там, с ней, его рука на ее талии будет направлять ее неуверенные шаги, а на его лице появится редкое, почти невольное выражение нежности. Позже, когда она уснет, улыбаясь, он будет сидеть рядом, смотря на нее, и тихо признается самому себе, что ее пьяная, безудержная радость была куда более опьяняющей, чем любое вино в этом проклятом мире.
2. Гейл
Гейл сначала находит ситуацию забавной. Он сидит за столом с книгой и бокалом вина, время от времени с одобрительной улыбкой поглядывая на свою развеселившуюся возлюбленную. Он восхищается ее способностью отпускать контроль и радоваться простым вещам.
Но когда она переходит некую грань, начиная вызывающе громко петь или пытаться организовать армрестлинг с полуорком, его забота берет верх. Он подходит, стараясь быть голосом разума.
«Моя дорогая, я думаю, твоя печень уже посылает тебе отчаянные магические сигналы о помощи, – говорит он мягко, пытаясь взять ее за руку. – Как насчет стакана воды и интересной беседы о звездах?»
В ответ она хватает его за обе руки и тянет к танцующим, ее глаза блестят азартом. «Гейл, хватит бесед! Почитаешь мне потом! А сейчас – танцуй!»
Он протестует, смеясь: «Но я не... это не... мои способности лежат в несколько иной плоскости!» Но ее энтузиазм заразителен. И тогда в его глазах вспыхивает знакомый огонек. «Ох, если уж на то пошло...» Он щелкает пальцами, и звуки лютни становятся громче и богаче, наполняясь волшебными гармониями. Несколько огоньков начинают кружиться в такт музыке над их головами.
Гейл начнет вальсировать с ней, его движения, хоть и не идеальные, полны изящества и радости. Он будет кружить ее, смеясь, наслаждаясь ее восторгом и собственным маленьким магическим вкладом в веселье. Для него это превращается в еще один способ сделать ее счастливой, и в этом он находит гораздо больше удовольствия, чем в любом академическом споре.
3. Шедоухарт
Шедоухарт изначально чувствует себя неловко. Шумная, пьяная таверна – это полная противоположность тихим, строгим склепам, в которых она была воспитана. Она сидит в углу, плетет косичку из полыни и наблюдает за своей возлюбленной с растущим беспокойством. Каждая ее выпитая кружка, каждый громкий хохот – это еще один гвоздь в гроб самоконтроля.
Когда ее возлюбленная, уже изрядно поддавшая, подходит и пытается вовлечь ее в пляски, Шедоухарт отстраняется. «Прекрати это. Ты теряешь бдительность, – ее голос резок, но в нем слышна тревога, а не злость. – Иди спать. Сейчас же.»
Но та не слушает. Вместо этого она обнимает Шедоухарт, прижимается к ней, ее пьяная речь полна любви и восхищения. «Ты такая красивая, когда сердишься... Но сейчас не сердись. Пожалуйста?»
И Шедоухарт колеблется. Она видит в ее глазах не просто опьянение, а искреннюю, детскую радость, которую та хочет разделить с ней. И ее собственное строгое сердце тает. Она не будет танцевать. Но она позволит ей остаться рядом. Она обнимет ее за плечи, крепко, как якорь, и будет сидеть с ней, пока та продолжает подпевать песням. Она не произнесет ни слова одобрения, но ее молчаливое присутствие, ее рука на ее плече – это ее способ сказать: «Я здесь. Я с тобой. Даже в этом безумии.» И в конце концов, наблюдая, как ее возлюбленная засыпает, улыбаясь, у нее на лице появится тень улыбки – потому что это чувство защищенности, которое она дарит, и есть ее собственная, тихая радость.
4. Хальсин
Хальсин чувствует себя в таверне как дома. Он наслаждается зрелищем людского веселья, видя в нем проявление той же жизненной силы, что и в буйном росте леса. Он с удовольствием пьет мед, слушает музыку и наблюдает за своей возлюбленной, его глаза сияют теплом.
Когда она, пьяная и счастливая, тащит его в пляс, он поднимается с громким, раскатистым смехом, который заглушает шум таверны. «Кто я такой, чтобы отказываться от танца с самым прекрасным цветком на этом празднике жизни!»
Его танец – это нечто стихийное. Он не похож на чопорные танцы других. Он двигается с грацией медведя, его шаги тяжелые, но ритмичные, полные первобытной энергии. Он может подхватить ее на руки и покружить, или начать отбивать сложный ритм по столу, под который подхватывают все остальные.
Для Хальсина ее опьянение – еще одна форма свободы, сброс оков цивилизации. Он присоединяется к ней, становясь частью ее веселья. Он будет пить с ней, петь с ней, и его радость будет такой же заразительной и чистой, как и ее. В его объятиях она чувствует себя в полной безопасности, чтобы быть собой, какой бы безумной и пьяной она ни была, потому что он принимает все ее проявления как естественные и прекрасные.
5. Карлах
Карлах – душа компании. Она уже в центре всего, перепивая всех подряд, участвуя в соревнованиях по армрестлингу и рассказывая громкие истории об Авернусе, которые от опьянения становятся все невероятнее. Когда ее возлюбленная присоединяется к веселью, Карлах только рада.
«ВОТ ТАК ДА! Вот это правильно! – ревет она, обнимая ее так, что у той хрустят ребра. – Давай, солнышко, покажем им, как веселятся настоящие воины!»
Но когда ее возлюбленная становится уже слишком пьяной, веселье Карлах сменяется заботой. Не тихой, а громкой и энергичной. «Эй, кажется, с тебя хватит! Ты еще мне нужна в строю завтра! – она пытается подхватить ее на плечо, как мешок с картошкой. – А ну-ка, марш в койку!»
Но ее возлюбленная сопротивляется, хохочет и тянет Карлах обратно в круг танцующих. «Карлах, нет! Еще одну песню! Споем все вместе!»
И Карлах, видя ее настойчивое, раскрасневшееся лицо, сдается с громким смехом. «ЛАДНО! ТОГДА Я!» И она подхватывает ее на руки и начинает кружиться посреди зала, ее адский двигатель ревет в такт музыке, а ее смех оглушителен. Она не уложит ее спать, пока та сама не свалится с ног. Вместо этого она станет ее личным защитником в этом пьяном хаосе, следя, чтобы никто не обидел ее солнышко, и находя радость в ее безудержном, пусть и неконтролируемом, счастье.
6. Минтара
Минтара наблюдает за происходящим с холодным, аналитическим взглядом. Она не пьет. Она оценивает слабости окружающих, их потерю контроля. И ее возлюбленная, обычно такая собранная, теперь является главным примером этого падения.
Когда та подходит, шатаясь, и пытается вовлечь ее в веселье, Минтара встречает ее ледяным взглядом. «Ты унижаешь себя. Эта вульгарная демонстрация слабости недостойна тебя, – ее голос режет как сталь. – Ты должна доминировать над этим сбродом, а не опускаться до его уровня.»
Но ее возлюбленная не боится ее в своем пьяном состоянии. Она подходит ближе, тычет пальцем в ее доспех и с пьяной ухмылкой говорит что-то вроде: «Ты слишком серьезная... Расслабься... Хоть раз.»
И это заставляет Минтару задуматься. Она видит не слабость, а... странную форму бесстрашия. Ее возлюбленная не боится показаться смешной, не боится ее осуждения. И в этом есть своя, извращенная сила. Минтара, после долгой паузы, может позволить себе сесть рядом и наблюдать. Ее присутствие будет молчаливым одобрением, ее рука на спинке стула ее возлюбленной – знаком собственности и защиты. Она не примет участия в вульгарном веселье, но она позволит ему происходить, потому что видит, что даже в этом состоянии ее партнерша сохраняет над ней какую-то власть, и эта власть ей не неприятна.
7. Лаэзель
Лаэзель презирает эту трату времени. Она стоит у стены, ее поза выражает полное презрение к пьяному безумию вокруг. Ее возлюбленная, обычно достойный боец, теперь ведет себя как типичный выпивоха.
Когда та подходит, Лаэзель встречает ее суровым взглядом. «Ch'k! Ты отравляешь свой разум этой отравой. Твои рефлексы притуплены. Ты бесполезна в таком состоянии. Немедленно прекрати.»
Но ее возлюбленная, пьяная и бесстрашная, не слушает. Она берет Лаэзель за руку, ее движения неточные, а речь заплетающаяся. «Лаэзель... давай... я научу тебя танцевать... это весело...»
Она пытается оттолкнуть ее руку, но та цепляется мертвой хваткой. И тогда Лаэзель видит не слабость, а... вызов. Новый, странный вид тренировки. Ее взгляд становится оценивающим. «Танцевать? Это какой-то боевой стиль? Покажи мне эти движения. Я освою их.»
И она позволяет ей «учить» себя. Ее собственные движения будут жесткими, угловатыми, лишенными всякой грации. Она будет подходить к танцу как к боевому упражнению, анализируя каждый шаг на предмет тактической ценности. Она получит удовлетворение от освоения нового, пусть и бессмысленного, навыка. И в конце концов, когда ее возлюбленная окончательно выбьется из сил, Лаэзель перебросит ее через плечо и унесет прочь, бормоча под нос: «Урок окончен. Ты – никудышный учитель, но я оценила твою... настойчивость.» И это будет высшей формой одобрения, на которую она способна.