Ей снится страшный сон
1. Астарион
Сначала он просто лежит неподвижно, притворяясь спящим. Но ее сдавленный стон, резкий вздох или беспокойное движение заставляют его напрячься. Двести лет его собственные ночи были наполнены куда более ужасными видениями, и он научился встречать их в одиночку, стиснув зубы.
Но это – она. И ее тихий, полный ужаса шепот режет его по живому.
Он осторожно поворачивается и касается ее плеча. Сначала легонько, потом более настойчиво. «Эй. Проснись, – его голос в ночной тишине звучит неожиданно мягко, без привычной язвительности. – Ты вскрикиваешь. Мечешься. Это невероятно раздражает, если ты не в курсе.»
Когда она просыпается, ее глаза широко раскрыты от страха, дыхание сбивчиво. Астарион замирает. Он видит в ее взгляде отголоски собственного ужаса, и это заставляет его сердце сжиматься. Он не умеет утешать. Нежность для него – непознанная территория, более опасная, чем любой вампирский логово.
«Опять эти дурацкие сны, – бормочет он, но его рука, против его воли, тянется к ее щеке, чтобы стереть слезу. Его пальцы холодны, но прикосновение удивительно нежное. – Что там на этот раз? Гигантские, говорящие мыши? Или, не дай боги, очередное проявление твоего чересчур развитого чувства долга?»
Он позволяет ей прижаться к нему, и сам обнимает ее, его объятие поначалу неуверенное, скованное. Он будет лежать рядом, гладя ее волосы, и слушать ее сбивчивый рассказ. И хотя его слова все еще полны сарказма, в них сквозит нечто иное – понимание. «Я знаю, дорогая. Я знаю, каково это – быть пленником собственного разума. Но посмотри вокруг. Ты здесь. Со мной. И этот старый мешок с костями, – он указывает на себя, – никому не позволит тебя обидеть, даже твоим глупым снам.» Для него это высшая форма заботы – признать ее страх и предложить свою, пусть и колючую, защиту.
2. Гейл
Гейл спит чутко, его разум всегда настороже, обрабатывая заклинания и теории даже во сне. Поэтому ее первый же вздох или стон заставляет его мгновенно проснуться. Он мягко кладет руку ей на лоб, как бы проверяя температуру.
«Твои сны бушуют, как необузданная буря, – тихо произносит он, его голос густой от сна, но полный участия. – Я чувствую это. Твой разум кричит.»
Когда она приходит в себя, дрожа и пытаясь отдышаться, он уже действует. Он шепчет короткое заклинание, и в воздухе над кроватью вспыхивают крошечные, успокаивающие огоньки – миниатюрные созвездия, которые медленно вращаются, отвлекая и утешая. Другой его жест – и звук тихого, мелодичного звона наполняет палатку, заглушая гулкую тишину ночи.
«Вот так, – говорит он, укладывая ее голову себе на грудь. – Слушай мое сердце. Оно бьется ровно. Дыши со мной в такт.»
Только когда ее дыхание выравнивается, он начинает задавать вопросы. Он подходит к ее кошмару как к академической проблеме, которую нужно разобрать и понять. «Разум – это сложный архив. Иногда старые, забытые свитки всплывают на поверхность в искаженном виде. Давай разложим их по полочкам вместе.» Он будет держать ее за руку, терпеливо выслушивая, и предлагать свои, порой многословные, но всегда удивительно точные интерпретации, пока кошмар не растает под светом его разума и теплом его заботы.
3. Шедоухарт
Шедоухарт просыпается мгновенно, как и подобает воину. Ее рука уже лежит на рукояти кинжала под подушкой. Но угроза оказывается нефизической. Она видит, как ее возлюбленная бьется в тихой агонии, и ее собственное лицо застывает в маске конфликта.
Ее первая реакция – суровая практичность. «Проснись, – говорит она твердо, тряся ее за плечо. – Это всего лишь сон. Он не может тебе навредить.»
Но когда та открывает глаза, полные немого ужаса, суровость Шедоухарт дает трещину. Она видит в них отражение своих собственных забытых кошмаров, смутных воспоминаний о темных склепах и боли. Это зрелище ранит ее глубже, чем любая физическая рана.
«Тихо, – ее голос смягчается, становясь почти шепотом. – Все кончено. Ты в безопасности.»
Она не знает нежных слов. Вместо этого ее забота проявляется в действиях. Она крепко, почти до боли, обнимает ее, прижимая к своей груди, как бы защищая от всех призраков ночи своим телом. Она может начать тихо напевать старую, полузабытую мелодию, обрывок из своего прошлого, который она сама не до конца понимает. Для нее важно лишь одно – его окончание. Она будет сидеть с ней, молча гладя ее волосы или спину, ее присутствие – это страж, стоящий на пороге между ее любовью и темными видениями. «Слабость уходит с рассветом, – скажет она на ухо, когда та немного успокоится. – А до его прихода я буду здесь.» И в этих простых словах – вся ее преданность.
4. Хальсин
Хальсин просыпается от ее беспокойства, как старое дерево чувствует бурю задолго до ее начала. Он наблюдает несколько мгновений, его мудрые глаза полны сочувствия, читая по ее лицу отголоски внутренней битвы.
Затем он действует. Он кладет свою большую, теплую руку ей на грудь, в область сердца. Его прикосновение нежное, но твердое. «Вернись, – шепчет он, его голос низкий и успокаивающий, как гул леса. – Твоя корням нужна земля, а не хаос сна. Вернись к себе. Вернись ко мне.»
Когда она просыпается, вздрагивая, он уже там. Он прижимает ее к себе, и она чувствует запах дождя, древесной коры и дикой мяты – запахи жизни и реальности. «Ты в безопасности, моя дикая роза, – говорит он, его губы касаются ее виска. – Ты здесь, со мной, под открытым небом.»
Вместо этого он предлагает ей слушать. «Слышишь? Сова кричит вдалеке. Ветер шепчет в листьях. Это – реальность. Дыши ей.» Он может рассказать ей о ночном лесе, о его циклах и тайнах, его голос отвлекает и убаюкивает.
5. Карлах
Карлах спит как убитая, но ее адский двигатель, всегда активный, улавливает изменения в ритме дыхания ее возлюбленной. Он издает приглушенный, тревожный гул, который и будит ее. Она открывает глаза и сразу видит – ее солнышко в беде.
«Эй! Эй, проснись!» – ее голос громкий и полный немедленной паники. Она трясет ее за плечо, не рассчитывая силы, ее движения грубые и порывистые. Когда та приходит в себя, Карлах уже сидит, ее большое тело заслоняет вход в палатку, словно она готова принять на себя удар всей армии Авернуса.
«Что случилось? Кто тебя обидел? Скажи мне, и я превращу его в пепел!» – в ее глазах горит знакомая адская ярость, но теперь она направлена на невидимого врага из сновидений.
Поняв, что угроза нематериальна, ее ярость сменяется растерянностью, а затем – щемящей нежностью. «О, солнышко... опять эти проклятые сны, – ее голос становится хриплым и мягким. – Ничего, ничего... все уже прошло.»
Она притягивает ее к себе, и ее объятия сильные, почти сокрушительные, но в них столько искренней заботы, что невозможно дышать, но невозможно и чувствовать себя в большей безопасности. Она будет качать ее, как ребенка, бормоча утешения, которые сама редко слышала. «Я здесь. Никакой кошмар не пройдет через меня, поняла? Я его просто... разорву.» И она имеет это в виду. Она готова физически ворваться в ее сон и разобраться с монстрами голыми руками, и в этой готовности – вся ее грубая, неизбирательная, но безграничная любовь.
6. Минтара
Минтара не просыпается от ее кошмара. Она либо уже не спит, бодрствуя в медитации, либо ее сон настолько дисциплинирован, что не позволяет внешним помехам нарушить его. Но она замечает изменения – прерывистое дыхание, напряжение в теле.
Она будет наблюдать. Для нее сон – это поле битвы разума, и слабость на нем так же постыдна, как и на реальном поле брани.
Когда ее возлюбленная просыпается сама, Минтара встречает ее холодным, оценивающим взглядом. «Ты кричала, – констатирует она без эмоций. – Твои страхи одолели тебя во сне. Это признак слабости.»
Но если она увидит в ее глазах не просто испуг, а настоящую, глубокую боль, ее подход меняется. Она предлагает решение. «Эти видения... это твои враги. Назови их. Опиши их слабые места, – ее голос становится властным, как у командира, отдающего приказ. – Мы встретим их в следующий раз. Мы будем готовы. Мы их уничтожим.»
Она может сесть рядом и начать точить свой клинок, ее присутствие – демонстрация силы и готовности к бою. «Сильные не бегут от своих кошмаров. Они их покоряют. Или используют их как топливо для своей ярости.» Для Минтары это высшая форма заботы – не пожалеть, а вооружить, сделать сильнее, превратить страх в оружие.
7. Лаэзель
Лаэзель просыпается мгновенно, ее боевой инстинкт срабатывает при малейшем признаке беспокойства. Она садится на своей постели, ее желтые глаза сверкают в темноте, высматривая угрозу.
Увидев, что ее возлюбленная мучается во сне, она сначала хмурится. «Соберись! – говорит она резко, не повышая голоса, но с такой интенсивностью, что слова кажутся ударом. – Ты позволяешь видениям одержать над тобой верх!»
Когда та просыпается, дрожа, Лаэзель не смягчается. Она подходит и садится рядом, ее поза прямая и строгая. «Что это было? Испытание? Или просто бесполезные фантазии?» – она требует отчета.
Выслушав сбивчивое объяснение, она кивает, ее выражение лица становится более вдумчивым. «Страх – это враг. Но врага надо знать в лицо. Ты посмотрела ему в глаза. Это уже первый шаг к победе.» Она может рассказать ей о своих тренировках, где воинов намеренно подвергали ужасным видениям, чтобы закалить их разум.
«Встань, – может сказать она в конце. – Пройдись. Почувствуй землю под ногами. Это – реальность. Ты – воин. А воины не позволяют теням из прошлого диктовать им свои правила.» И хотя ее методы кажутся жестокими, в них есть своя забота. Лаэзель, на своем языке, пытается дать ей самое ценное, что у нее есть – силу и устойчивость, чтобы выстоять против любого ужаса, будь он физическим или приходящим из глубин разума.