Приглашение на танец
1. Астарион
Инициатива исходит от нее. Возможно, они находят заброшенный бальный зал в каком-нибудь поместье, или звуки шарманки доносятся из таверны, или просто стоит тихая ночь, и хочется чего-то прекрасного. Она протягивает ему руку с немым вопросом в глазах.
Астарион замирает. Его изысканная маска на мгновение дает трещину, обнажая нечто неуверенное и растерянное. «Танец? Дорогая моя, ты хочешь танцевать? Здесь? Сейчас?» — его голос звучит непривычно тихо, без привычной язвительной нотки. Он отводит взгляд, его пальцы бесцельно теребят кружевной манжет. Двести лет он использовал танцы как инструмент соблазнения, как ловушку для своих жертв. Каждый шаг, каждое па были отточены для того, чтобы обманывать и пленять.
Но этот танец... он ничего не должен приносить. Ни крови, ни лжи, ни выживания. Только связь.
Он медленно выдыхает, и его рука, наконец, встречает ее руку. Его прикосновение вначале нерешительное, почти робкое. «Хорошо, — говорит он, и его губы складываются в слабую, искреннюю улыбку. — Но только если ты обещаешь не наступать мне на ноги. Эти туфли стоили целое состояние.»
Он ведет ее, и его движения поначалу скованны, словно он боится сломать хрупкий момент. Но постепенно мышечная память берет свое. Его шаги становятся плавными, изящными, полными врожденной аристократической грации. Он не говорит, просто смотрит на нее, и в его алых глазах отражается что-то похожее на благоговение. Он кружит ее, его рука лежит на ее талии с почтительной твердостью. Тихий, медленный вальс под аккомпанемент ночных цикад и биения их сердец.
2. Гейл
Услышав предложение, Гейл сначала широко улыбается, а затем его взгляд загорается азартом исследователя, нашедшего новый, восхитительный феномен. «Танец? Превосходная идея! Позволь мне кое-что...»
Он щелкает пальцами, и из ниоткуда начинают литься звуки музыки. Это не грубая таверная песня, а сложная, эфирная мелодия, сотканная из магии. Он с энтузиазмом берет ее за руки. «Вот, положи свою руку сюда. Да, именно так. А я...»
И он начинает танцевать. Его движения уверенные, полные академичной точности. Он знает теорию, он изучал историю танцев, он может на ходу рассказывать о происхождении этого па или о магических нотках, которые создает ритм. «Замечательно, не правда ли? — говорит он, ведя ее по импровизированному паркету. — Способность двух тел двигаться в полной гармонии, как заклинание, произнесенное в унисон.»
Но по мере того как танец продолжается, его лекции затихают. Он замолкает, глядя в ее глаза, и его собственная магия, кажется, затмевается светом в ее взгляде. Его шаги становятся менее выверенными и более естественными, более интуитивными. Он притягивает ее ближе, и его смех звучит легко и свободно, когда они вместе кружатся под чарующие звуки его заклинания. Для него этот танец — это метафора их связи — сложной, красивой, сотканной из магии и взаимопонимания. В конце он, запыхавшийся и сияющий, скажет: «Я читал трактаты о том, что танец — это высшая форма невербального общения. Теперь я понимаю, что все эти трактаты были жалкой пародией на реальность.»
3. Шедоухарт
Ее реакция — это мгновенное, почти рефлекторное сопротивление. Она отступает на шаг, ее серебряные глаза в панике. «Танец? Нет. Это... не для меня.»
Она сжимает свой медальон, ища в нем утешения. «Такие вещи... они отвлекают. Делают нас мягкими. Уязвимыми.» Она говорит это больше для себя, чем для нее, повторяя заученные догмы.
Но если ее возлюбленная проявит настойчивость тихим, терпеливым ожиданием, Шедоухарт колеблется. Она смотрит на протянутую руку, как на пропасть, которую боится перейти. «Я не умею, — наконец признается она, и в ее голосе слышна редкая уязвимость. — Меня не учили... этому.»
И вот ее пальцы, обычно сжимающие рукоять меча, нерешительно касаются руки ее возлюбленной. Их танец — это медленные, неуверенные шаги, больше похожие на первые уроки боя. Шедоухарт напряжена, каждое ее движение выверено и лишено спонтанности. Она ведет себя так, будто наступает на минное поле.
Но затем что-то меняется. Она чувствует ритм, видит ободряющую улыбку своей спутницы. Ее движения становятся чуть более плавными, ее осанка — чуть менее жесткой. Этот танец для нее — акт огромного доверия, шаг в неизвестный, пугающий и прекрасный мир, где можно быть не только воином.
4. Хальсин
Хальсин отвечает на приглашение таким же естественным и безмятежным образом, как дыхание леса. Его лицо озаряется теплой, широкой улыбкой, и он берет ее руку, даже не дожидаясь конца предложения.
«Прекрасная идея, моя дикая роза, — говорит он, его голос — низкий, успокаивающий гул. — Давай.»
Его танец не имеет ничего общего с бальными залами. Это что-то древнее, плавное и текучее, как вода или лоза, обвивающая дерево. Он движется с врожденной, животной грацией, его шаги бесшумны, а тело гибко. Он движется с ней, как часть одного целого, как два листка, подхваченных одним ветром.
Он может кружить ее, потом внезапно подхватить на руки, его смех смешивается с ее, или просто медленно раскачиваться с ней на месте, его лоб касается ее лба. Он напевает какую-то старую, дикую мелодию, слова которой давно забыты, но смысл которой понятен сердцу. Для Хальсина этот танец — это продолжение природы, выражение жизни и радости бытия. Он смотрит на нее, и в его карих глазах отражается вся нежность и глубина его чувств. «Вот видишь, — шепчет он, — как легко наши сердца нашли общий ритм. Гораздо проще, чем любая схватка с гоблинами.»
5. Карлах
Ее первая реакция — громкий, нервный смех. «Танцевать? Со мной? Ты уверена? Ты же видела эти ноги? — она указывает на свои мощные, закованные в адскую броню конечности. — Они созданы, чтобы крушить черепа, а не выписывать пируэты.»
Она колеблется, ее хвост нервно подергивается. «Я... я только все разломаю. Случайно отшвырну тебя через всю комнату. Или наступлю на тебя.» В ее глазах читается искренний страх причинить боль.
Но если ее возлюбленная настаивает, Карлах, в конце концов, сдается с тяжелым, но счастливым вздохом. «Ладно, ладно! Но если я тебе сломаю ногу, не говори, что я не предупреждала.»
Их танец — это самое неуклюжее, неловкое и от этого невероятно милое зрелище. Карлах двигается осторожно, словно по стеклу, ее движения угловаты и лишены всякой грации. Она постоянно смотрит себе под ноги, бормоча проклятия, когда наступает не туда. Но она старается. И в этом старании, в этой концентрации на ее лице, есть что-то трогательное.
Постепенно ее страх сменяется радостью. Ее напряженные плечи расслабляются, и ее громкий, раскатистый смех наполняет пространство. Она перестает пытаться танцевать правильно и просто позволяет себе двигаться в такт музыке, каким бы грубым ни был ее ритм. Она прижимает свою возлюбленную к своей груди, где адский двигатель гудет от счастья, и кружится с ней, не заботясь о форме, лишь бы о чувстве. «Эй, а ведь получается! — кричит она, сияя. — Может, мне стоит бросить все это и стать танцовщицей в Балдурcких Вратах!»
6. Минтара
Приглашение встречает ледяной, оценивающий взгляд. «Танец? — переспрашивает она, ее голос лишен всякого интереса. — Это занятие для рабов и бездельников, чтобы тешить свое тщеславие.»
Она изучает свою возлюбленную, пытаясь понять скрытый смысл в этом предложении. «Если ты ищешь способ продемонстрировать свое превосходство, есть более эффективные методы. Испытание силой, например.»
Но если она увидит в ее глазах не просто желание развлечься, а искреннее желание разделить с ней нечто, выходящее за рамки битвы, ее отношение меняется. Не на мягкое, а на заинтересованное. «Хорошо, — говорит она вдруг, ее тон становится властным. — Я приму твой вызов. Покажи мне этот... танец.»
Минтара ведет себя с железной, неумолимой уверенностью. Ее движения резкие, властные, полные силы. Она захватывает, позиционирует, контролирует. Для нее танец — это еще одна форма доминирования, проверка воли и подчинения. Но в ее глазах, прикованных к глазам ее партнерши, горит огонь одобрения. Она видит в этом не слабость, а странную, новую форму силы — силу синхронизации, силу объединенной воли. «Недурно, — произносит она в конце, слегка запыхавшись. — Ты не отступила. Ты приняла мое руководство. Возможно, в этом есть своя... ценность.»
7. Лаэзель
Лаэзель встречает предложение с характерным для нее непониманием. «Зачем? Какая тактическая ценность в этих бесполезных телодвижениях?»
Она скрещивает руки на груди, ее лицо выражает скептицизм. «Если ты хочешь улучшить свою ловкость, есть специальные упражнения. Более эффективные.»
Но ее возлюбленная настаивает, объясняя, что это не про эффективность, а про нечто иное. Лаэзель морщит лоб, глубоко задумавшись. Для ее прагматичного ума это сложная задача.
«Хорошо, — соглашается она наконец, как будто принимая сложное задание. — Продемонстрируй мне эту... технику. Я освою ее, как осваиваю любой боевой стиль.»
Их танец — это самое нелепое и в то же время трогательное зрелище. Лаэзель подходит к нему с максимальной серьезностью. Ее движения точны, выверены и абсолютно лишены всякой эмоциональной окраски. Она считает шаги про себя, ее лицо сосредоточено, будто она сражается с невидимым противником. «Шаг-раз-два-три. Поворот. Снова. Ты уверена, что это оптимальный угол для поворота?»
Но по мере продолжения что-то щелкает. Она перестает бороться с ритмом и начинает чувствовать его. Ее шаги становятся чуть более плавными, ее хватка — менее жесткой. Она не улыбается, но суровость в ее глазах смягчается любопытством и... удовлетворением от успешно выполненной задачи. В конце она кивает, оценивая. «Прием освоен. Это... приемлемо. Возможно, в этом есть некоторая практическая польза для координации движений в бою.» И это высшая похвала, на которую она способна.