Они попадают в нелепую ситуацию, а их возлюбленная пытается сдержать смех
1. Астарион
Астарион, всегда изящный и бесшумный, как тень, поскользнулся на разлитом зелье или запутался в невидимой паутине, с грацией падающего кота приземлившись в грязь с полным комплектом растерянности и ярости. На его безупречном камзоле теперь красуется мокрое пятно, а на лице застыла маска абсолютного, неподдельного оскорбления, нанесенного самой вселенной.
Он медленно поднимается, отряхивая несуществующую пыль с уже испорченной одежды, его движения резкие и наполненные яростью. И в этот момент он видит ее. Видит, как она прикусывает губу, как ее щеки надуваются от сдерживаемого смеха, а в глазах плещется безудержное веселье. На его лице сначала появляется ледяное недоумение, которое быстро сменяется бурей.
«Не смей, — его голос — тихий, шипящий шепот, полный смертельной угрозы. — Я вижу, как твои губы дрожат. Умри на месте, но не издай ни звука.»
Но она не может сдержать улыбку, и небольшая ухмылка все же вырывается наружу. И вот он, Астарион, уже не грозный вампир, а обиженный аристократ. «Великолепно! Просто великолепно! — восклицает он, разбрасывая руки в драматическом жесте. — Мое достоинство уничтожено, моя гордость растоптана, а моя возлюбленная находит в этом повод для веселья! Я рад, что мое унижение смогло скрасить твой столь тягостный день!»
Он отворачивается с театральным вздохом, но через мгновение украдкой бросает на нее взгляд, чтобы оценить эффект. Если она подойдет и попытается утешить его, мягко положив руку на его плечо, он будет еще какое-то время дуться, бормоча что-то о «предательстве» и «отсутствии сочувствия». Но в итоге его собственные губы дрогнут в сдержанной улыбке. «Ладно, возможно, со стороны это выглядело... немного забавно, — признается он нехотя, позволяя ей вытереть грязь с его щеки. — Но если ты кому-то расскажешь, я буду вынужден солгать и сказать, что это был твой промах.»
2. Гейл
Ситуация с Гейлом обязательно будет связана с магией. Он с энтузиазмом пытался продемонстрировать новое, сложное заклинание, возможно, чтобы произвести на нее впечатление. Но что-то пошло не так. Вместо величественного фаербола или изящной иллюзии, из его рук вырывается клубок разноцветных искр, который с шипением взрывается у него над головой, осыпая его голову блестками или на мгновение превращая его волосы в розовые кудри.
Он замирает с широко раскрытыми глазами, его пальцы все еще сложены в неудавшийся магический жест. Он выглядит абсолютно ошарашенным. «Что... что это было? Я был так сосредоточен... Расчет был безупречен!» — бормочет он, сдувая блестки с носа.
И тут он замечает ее реакцию. Она смотрит на него, и ее лицо озаряет такая теплая, сияющая улыбка, от которой у него перехватывает дыхание куда сильнее, чем от неудавшегося заклинания. Вместо того чтобы обидеться, Гейл смотрит на нее с восхищением.
«И... и ты находишь это смешным? — спрашивает он, и на его губах тоже появляется неуверенная улыбка. — Полагаю, со стороны вид величайшего чародея Вотердипа, покрытого блестками, как новогодняя елка, действительно может показаться комичным.» Он смотрит на свои руки, потом на нее, и начинает смеяться. Его смех — это не саркастический смешок Астариона, а искренний, глубокий и заразительный.
«О, боже, — говорит он, покатываясь со смеху. — Ты только представь, что бы сказала моя бабушка! Она всегда говорила, что я слишком тороплюсь со сложными заклинаниями. Кажется, на этот раз она была права. Спасибо, что напомнила мне, моя дорогая, что даже в магии иногда стоит ценить простоту и... непредсказуемый результат.»
3. Шедоухарт
Ее тяжелые, громоздкие латы застревают в узком проходе, или она, всегда такая уверенная в своей силе, пытается с размаху открыть запертую дверь, которая оказывается незапертой, от чего она с грохотом падает прямо в комнату.
Она мгновенно вскакивает на ноги, ее лицо пылает от ярости и смущения. Она озирается, словно ожидая нападения врагов, которые стали свидетелями ее унижения. «Проклятая дверь! — рычит она, пиная несчастную деревяшку. — Сделана специально, чтобы подставить воина!»
И тут она видит свою возлюбленную. Та стоит, прикрыв рот рукой, но ее плечи предательски трясутся, а глаза сверкают безмолвным смехом. Для Шедоухарт это удар ниже пояса. Ее серебряные глаза сужаются.
«Ты думаешь, это смешно? — ее голос обжигающе холоден. — Ты думаешь, что моя неудача — это шутка?» Она отворачивается, скрестив руки на груди, ее спина — прямая линия обиды. Она ожидает насмешки, осуждения, чего-то, что подтвердит ее веру в то, что любая слабость будет использована против нее.
Но если ее возлюбленная подойдет и не станет смеяться вслух, а просто коснется ее плеча и скажет что-то вроде: «Даже самому сильному воину иногда нужна помощь с коварной дверью», гнев Шедоухарт растает, сменившись растерянностью. Она недовольно хмыкнет. «Это не неудача. Это... тактическая недооценка конструкции противника.» Но уголки ее губ дрогнут. Она не позволит себе рассмеяться, но суровая маска на ее лице на мгновение смягчится. Для нее этот момент — доказательство, что над ее неловкостью можно не смеяться, а просто принять ее как нечто человеческое, и это для нее — откровение.
4. Хальсин
Он с энтузиазмом рассказывает ей о редком виде гриба или показывает гнездо птицы, и в этот момент на него с ветки падает шишка прямо на макушку, или он по неосторожности наступает на муравейник, после чего вокруг него поднимается суматошный рой насекомых.
Он замирает на мгновение, удивленно моргая, словно лес только что сыграл с ним небольшую шутку. Затем он издает низкий, бархатный смех, глядя на своих новых «друзей». «Кажется, я побеспокоил местных жителей, — говорит он, мягко отряхивая муравьев с своих штанов. — Простите, друзья, это была несчастная случайность.»
И тогда он видит ее улыбку. Его сердце тает. Он смотрит на нее, и его собственные глаза наполняются такой нежностью, что становится трудно дышать. «А ты... ты светишься, когда улыбаешься, знаешь ли? — говорит он, подходя ближе. — Даже когда поводом для этого послужила моя небольшая оплошность.»
Он счастлив, что смог подарить ей этот момент радости. Он возьмет ее руку и будет смотреть ей в глаза, его взгляд полон обожания. «Природа всегда найдет способ напомнить нам, чтобы мы не относились к себе слишком серьезно. И, видимо, она выбрала для этого мое не самое изящное приключение. Я рад, что ты стала его свидетельницей.» Для Хальсина такая ситуация — еще один прекрасный, спонтанный и живой момент в их общем путешествии.
5. Карлах
Она с силой толкает камень, чтобы расчистить путь, но переоценивает свои силы, и камень с грохотом пролетает нужную точку, врезаясь в склад припасов и засыпая их мукой.
Она замирает, ее адский двигатель издает смущенный, затухающий гул. «Ой. Черт. Прости, солнышко, я... — она смотрит на последствия своей силы с детским ужасом. — Я не хотела. Опять эти проклятые адские мускулы!»
И тут она замечает, что ее девушка сидит, отряхивая муку с волос, и ее лицо расплывается в широкой, беззвучной улыбке. Сперва Карлах паникует. «Не смейся! Это же ужасно! Я чуть не...» Но когда она понимает, что та не злится, а находит ситуацию забавной, ее паника сменяется облегчением, а затем и ее собственным громким, раскатистым смехом.
«Ладно, ладно! — хохочет она, садясь рядом в облаке муки. — Выглядишь сейчас как привидение, которое переели на День Мертвых!» Она будет смеяться до слез, показывая пальцем, а потом обнимет ее, покрывая и себя белой пылью. «Боже, только не рассказывай об этом остальным. Представляю, что бы сказал Астарион... Хотя, черт с ним, это и правда смешно.» В этот момент она чувствует, что ее сила, всегда бывшая для нее проклятием и угрозой, может быть источником не разрушения, а веселья, и это для нее невероятно исцеляет.
6. Минтара
Она поскользнулась на кожуре от банана, брошенной каким-то горожанином, или ее величественная речь о господстве сильных была прервана внезапной икотой, которую она не в состоянии контролировать.
Ее реакция будет мгновенной и яростной. Она вскакивает, ее лицо искажено чистейшей, нефильтрованной яростью. Она сжимает свою секиру так, что костяшки пальцев белеют. «Кто посмел?! — рычит она, озираясь в поисках несуществующего врага. — Я сотру того жалкого червя в порошок!»
И тут ее взгляд падает на ее возлюбленную. Та не смеется открыто, но улыбка тронула ее губы. Для Минтары это не просто смех. Это вызов. Это неуважение. «Ты, — ее голос становится тихим и опасным. — Ты находишь забавным мое унижение? Ты думаешь, что падение воина — это шутка?»
Она подходит ближе, ее глаза горят. Но если ее возлюбленная, вместо того чтобы испугаться, просто скажет что-то вроде: «Даже Ллос не устояла бы на такой кожуре», гнев Минтары может смениться холодным, оценивающим взглядом. Она не поймет шутки, но поймет, что ее не высмеивают, а... делятся моментом. «Хм. Возможно, ты права, — произнесет она, все еще хмурясь. — Это было не падение. Это была... демонстрация хрупкости тех, кто не обладает истинной силой. Да. Именно так.» Она превратит свою неловкость в урок, но в глубине души она запомнит, что ее партнерша не воспользовалась ее слабостью, чтобы унизить ее, а это для Минтары — высшее проявление доверия.
7. Лаэзель
Лаэзель, всегда уверенная в своих движениях, может не рассчитать прыжок через небольшую расщелину и вместо изящного приземления в грязь на полпути, застряв в ней по колено. Или ее идеальная стойка при ветре оборачивается тем, что ее плащ накрывает ее с головой.
Она будет яростно бороться с плащом или выкарабкиваться из грязи с таким видом, будто сражается с достойным противником. «Проклятая земля! Проклятая ткань!» — будет она шипеть, ее слова заглушаются тканью.
Когда она наконец высвобождается, вся в грязи и с растрепанными волосами, она видит свою возлюбленную. Та смотрит на нее, и ее лицо озарено улыбкой, которую она даже не пытается скрыть. Лаэзель застывает, ее желтые глаза широко раскрыты от шока. Она ожидает насмешки, осуждения за свою неуклюжесть.
«Твое веселье неуместно, — говорит она, но в ее голосе нет привычной резкости, лишь недоумение. — В чем причина твоей радости? Я продемонстрировала недостаток в технике, и это достойно смеха?»
Но если ее возлюбленная, все еще улыбаясь, протянет руку, чтобы помочь ей выбраться, Лаэзель будет озадачена еще больше. Она примет руку, но будет смотреть на нее с выражением глубокой задумчивости. «Странно. Над такими падениями смеялись бы до конца дней, — скажет она, все еще пытаясь понять. — Но ты... ты не смеешься надо мной. Ты просто... улыбаешься.» Для нее это становится откровением. Она начинает понимать, что есть разница между злобным высмеиванием и легкой, доброй улыбкой, разделенной с тем, кто тебе дорог. И это понимание для нее куда ценнее, чем сохранение лица.