Забота о другом спутнике
1. Астарион
Сперва он просто наблюдает. Его лицо — маска безразличия, но в алых глазах загорается холодная, колкая искорка. Он не вмешивается, стоит в стороне, изящно прислонившись к стене или дереву, будто наблюдая за особенно скучным спектаклем. Его пальцы бесцельно теребят рукоять кинжала.
Когда она возвращается к нему, пахнущая травами и целебными мазями, которые использовала для лечения другого, он издает короткий, насмешливый звук. «Ну что, справилась? Наделила нашего дорогого раненого товарища еще капелькой своего безграничного милосердия?» — его голос сладок, как прокисшее вино.
Он не злится на нее. Он злится на саму ситуацию, на то, что ее доброта, которую он привык считать своей исключительной привилегией, так щедро раздается всем подряд. Он подходит ближе, его взгляд скользит по ее рукам, будто пытаясь разглядеть на них следы чужой крови.
«Это просто умилительно, конечно. Ты нянчишься с каждым, кто слегка поцарапался. Напоминаешь мать-наседку, — он говорит, и в его словах сквозит яд. — Только не забывай, дорогая, что не все из нас заслуживают такой... ласки. Некоторые просто сядут тебе на шею, а когда придет время, с удовольствием вонзят в твою спину нож.»
Он отворачивается, делая вид, что ему скучно, но его поза выдает напряжение. Ему нужно, чтобы она поняла: мир жесток, и ее доброта — это уязвимость, которую будут эксплуатировать. Его сарказм — это искаженный, уродливый способ защиты. Не ее, а себя. Потому что если ее забота не уникальна для него, то что тогда делает его особенным? Что доказывает, что он больше не просто инструмент в чужих руках, а тот, кого по-настоящему любят?
2. Гейл
Гейл сначала смотрит с теплой, одобрительной улыбкой. Он ценит ее доброе сердце, видит в этом одно из многих качеств, которые сделали его влюбленным. Он может даже дать совет или помочь, если его попросят, его знания в магии или алхимии могут быть полезны.
Но по мере того как ее внимание полностью переключается на другого, его улыбка становится чуть более натянутой. Он отходит в сторону, достает книгу, но не читает, а просто перелистывает страницы, глядя в одну точку. В его голове начинается знакомый, грызущий диалог.
Когда она наконец освобождается, он встречает ее своей обычной учтивостью. «Твое умение обращаться с ранами может посоперничать с искусством любого жреца из Глубоководья.» Но затем его тон меняется, становясь слегка меланхоличным. «Наблюдать за твоей заботой — это... поучительно. Это заставляет меня задуматься о природе самоотдачи. Мистра, к примеру, требовала ее без остатка. А ты... ты просто даришь ее, не требуя ничего взамен. Это восхитительно.»
В его словах нет упрека, но есть легкая, едва уловимая нота грусти. Он не ревнует к конкретному человеку. Он ревнует к тому, что ее сострадание, столь чистое и бескорыстное, напоминает ему о его собственной, более сложной и отравленной связи с богиней. Он боится, что его собственная «испорченность» не заслуживает такой безусловной доброты, и что однажды она поймет это и обратит свое внимание на кого-то более... простого.
3. Шедоухарт
Шедоухарт замирает на месте. Ее лицо, обычно столь выразительное в своей суровости, становится каменной маской. Она наблюдает за тем, как ее возлюбленная перевязывает раны другого, и в ее глазах вспыхивает целая буря эмоций: недоумение, легкая обида, и то, что похоже на предательство.
Она не произносит ни слова. Она просто разворачивается и уходит. Ее шаги громкие и решительные. Она может пойти оттачивать свой меч с такой яростью, что искры летят во все стороны, или уставиться в огонь костра, не видя ничего.
Когда ее возлюбленная находит ее, Шедоухарт встречает ее молчаливым, тяжелым взглядом. «И что же? — ее голос обрубает воздух, как лезвие. — Он уже встал на ноги? Готов снова броситься в бой, благодаря твоей нежной опеке?»
Она не дает ей ответить. «Мы — воины. Боль и раны — это часть пути. Излишняя опека делает нас слабыми. Расслабленными.» Она отворачивается, ее плечи напряжены. «Я просто не ожидала, что тебе потребуется нянчиться с каждым, кто не может позаботиться о себе сам.» Ее слова — это не просто упрек. Это крик души, которая была воспитана в строгости и дисциплине, которая видит в проявлении слабости грех, а в потакании ей — ошибку. Она боится, что ее возлюбленная, проявляя такую мягкость к другим, сама станет мягкой, уязвимой. А в этом мире уязвимых убивают первыми. Ее молчаливая ярость — это страх за ту, кого она любит, смешанный с болью от того, что та не разделяет ее суровых принципов.
4. Хальсин
Хальсин реагирует с тихой, глубокой радостью. Он останавливается, скрестив руки на груди, и на его губах расцветает теплая, одобрительная улыбка. Он видит в этом поступке не угрозу, а подтверждение того, за что он полюбил эту женщину. Ее забота о другом — это часть природного цикла, проявление здорового, живого сердца.
Он может даже подойти и помочь, подав ей нужную траву или поддержав голову раненого, его действия будут плавными и гармонирующими с ее. Он не чувствует ревности, потому что его любовь не основана на владении. Она основана на единстве и взаимосвязи всего живого.
Позже, когда они останутся одни, он обнимет ее и прошепчет ей на ухо, его голос полон искреннего восхищения: «Знаешь, сегодня я смотрел на тебя, и мое сердце пело. Видеть, как ты исцеляешь, как отдаешь часть своего тепла тому, кто в нем нуждается... это напоминает мне о том, почему я посвятил свою жизнь сохранению жизни. Ты — воплощение самой природы, моя дикая роза: прекрасная, сильная и несущая исцеление всем, кто к тебе прикоснется.»
Для Хальсина ее забота о других не отнимает ничего от их любви. Напротив, она обогащает ее, делая их связь еще более значимой. Он видит в ней родственную душу, и его реакция — это безоговорочное принятие и поддержка.
5. Карлах
Карлах смотрит на сцену, и ее адский двигатель издает приглушенный, тревожный гул. Она пытается понять. Ее первая мысль — что этот спутник представляет для нее угрозу. Но нет, он ранен. Он слаб. И ее возлюбленная проявляет к нему доброту.
Внутри Карлах борются два чувства. Грубый, выжженный адскими полями войны цинизм шепчет ей, что это слабость, что нужно быть жестче. Но ее собственное, чудом уцелевшее человеческое нутро тает от этого зрелища. Она отворачивается, делая вид, что проверяет снаряжение, но ее большие руки слегка дрожат.
Когда ее возлюбленная подходит, Карлах не смотрит ей в глаза. «Это... мило с твоей стороны, — произносит она, и ее голос звучит хрипло и неловко. — Заботиться о нем так. На Авернусе за раненными не ухаживали. Их бросали. Или добивали чтобы не мучились.»
Она наконец поднимает на нее взгляд, и в ее глазах — целая буря смятения. «Просто... просто не забывай, что у некоторых из нас шрамы не на коже. И их не так просто залечить зельем или добрым словом.» В ее словах — мольба. Она не ревнует к вниманию. Она боится, что ее собственная, испепеленная душа, с ее грубостью и яростью, не сможет конкурировать с той легкостью, с какой ее возлюбленная дарит тепло другим. Ей нужно услышать, что ее тоже будут любить, несмотря на все ее шрамы, видимые и невидимые.
6. Минтара
Минтара наблюдает с выражением глубочайшего презрения. Для нее происходящее — не акт доброты, а демонстрация слабости и глупости. Она фыркает, ее губы искривляются в гримасе отвращения.
«Опять? — ее голос режет воздух, обращаясь к ее возлюбленной. — Ты тратишь свои силы и ресурсы на того, кто не смог защитить себя? Ты кормишь слабого, и от этого он не станет сильным. Он станет лишь наглее, будет ожидать твоей помощи снова и снова.»
Она подходит ближе, ее взгляд полон холодной ярости. «Сильные выживают. Слабые — умирают. Это закон, который поддерживает порядок во вселенной. А ты своим состраданием этот порядок нарушаешь. Ты плодишь слабость. Ты становишься слабее сама.»
Она не видит в этом жесте любви или заботы. Она видит стратегическую ошибку. Ее возлюбленная, по ее мнению, должна быть выше таких сентиментальностей. Минтара выбрала ее за силу, и каждое подобное проявление мягкости она воспринимает как личное оскорбление и предательство их общих идеалов. Она не ревнует; она испытывает разочарование. Ей кажется, что ее партнерша добровольно опускается до уровня тех, кем они должны править.
7. Лаэзель
Лаэзель реагирует с немедленным и искренним непониманием. Она морщит лоб, ее острые глаза следят за каждым движением ее возлюбленной с откровенным недоумением.
«Ch'k! Что ты делаешь? — ее вопрос звучит резко, почти как обвинение. — Его раны — это его личная ответственность. Если он недостаточно силен, чтобы пережить их, он недостоин быть в нашем отряде. Твоя помощь только продлевает его агонию и откладывает неизбежное.»
Она не злится из-за ревности. Ее культура не понимает таких понятий в том же ключе. Для нее это вопрос логики, эффективности и силы. Она подходит и стоит рядом, наблюдая за процессом лечения с таким видом, будто наблюдает за бессмысленным ритуалом.
«Ты тратишь свое время и силы. Если он выживет благодаря тебе, его будущие победы будут твоими, а не его. Ты крадешь у него шанс стать сильнее, — она говорит, и в ее голосе слышна искренняя попытка донести свою, с ее точки зрения, неоспоримую истину. — Настоящая забота — это позволить ему сражаться и либо пасть, либо возвыситься самостоятельно.»
Позже она может сказать своей возлюбленной, ее тон смягчается, но остается твердым: «Я выбрала тебя за твою силу. Не разбазаривай ее на тех, кто не готов нести ее бремя.» Лаэзель пытается, на свой лад, защитить ее от самой себя, от того, что она считает губительной слабостью.