Бригада: Предубеждение

Дверь распахивается и по моим ногам сразу бьёт осенний воздух, но мне всё равно, ведь на пороге я встречаю вечно улыбающуюся Белову с Ваней на руках.

–Ну и погодка в городе сегодня! – бурчит рыжая макушка в идеальном коричневом пальто, передавая мне моего юного гостя, переступая порог – Из-за дождя такие пробки...

Сильнее хватаю малыша и ловлю лёгкий мороз с его комбинезона.

–Привет, дорогая моя. – целую щёку Беловой в приветствии и пропускаю их внутрь, где Люба уже с радостью и трясущейся нежностью встречает Ивана Александровича, забирая в гостиную для того, чтоб переодеть.

–Я Вам сейчас комбинезончик другой дам! – шуршит Оля в сумке, но останавливается, когда я подхожу к ней вплотную.

–Ты взяла? – шепчу, чувствуя себя школьницей, которая забежала с подружкой за гаражи.

Зеленоглазая цокает и лыбиться, вытаскивая руку из сумки доказательство.

В пальцах с идеальным маникюром виднеется пачка тоненьких сигарет, совершенно девчачьих по сравнению с теми, что курят бригадиры из офиса.

–Это было самое приличное, что я смогла найти в ларьке у бабули в посёлке. – слишком громко и задорно говорит она и я слегка шикаю, пряча никотин в карман кофты.

Оля хихикает, а я поворачиваю в зал, беря вещи Ивана и неся к домработнице:

–Люба, переодень Ванечку, пожалуйста, а мы сейчас придём!

Под вопросительный взгляд быстро целую её щеку и кидаю что-то про секреты девчачьи, потому она не возражает.

К тому же, у Любы Андреевны своя жизнь не задалась, в плане семьи.
Я никогда не спрашивала, и не думаю, что это слишком уместный вопрос для старого человека, но из-за работы или ещё из-за чего-то у неё так и не сложилась семья, хотя она как-то обмолвилась, что всегда мечтала о внуках и дочке.

Почти пулей, но не сильно этого показывая, возвращаюсь в коридор, натягиваю сапоги и пальто под непонятный взгляд бывшей Суриковой, после чего хватаю её тёплую ладонь и тащу через кухню со столовой к двери на задний двор, где мы точно сможем остаться одни и не сильно привлекать внимания.

–Катька, ну ты ураганище «Катрин», не меньше! – запыхается она, но я упорно тащу её в укромное место.

Ноги утопают в мокрой холодной траве, но мы уже приближаемся к большому дереву и кустарнику на территории, за которым скрывается моя лавочка, где я прячусь от мыслей и людей в самые тяжелые дни.

–Ну и что дальше? – шепчет Оля, потирая озябшие ладони, пока я достаю из кармана пачку и нервно кручу её в руках.

Я оглядываюсь через плечо, будто за нами может кто-то следить даже здесь, среди мокрых веток и кленовых листьев, прилипших к земле.

Вдох на полной груди, и я вытаскиваю одну тонкую сигарету, протягивая её подруге, но та её не принимает, тупо пялясь на меня, потому я оставляю её в руках, но поджигать тоже не собираюсь.

Я сжимаю пачку сильнее, и картонка хрустит под пальцами.
Слова застревают где-то в горле, тяжёлым комом, который не продохнуть и не проглотить.

Хочется начать с самого простого — с того, что я устала, что осень давит, что время идёт слишком быстро, и я боюсь, что пропускаю что-то важное.

Но это будет ложь, потому что дело совсем не в усталости и не в погоде.

Дело в том, что я третий день просыпаюсь в три ночи и смотрю на потолок, вспоминая тот разговор у Плехановых, то нападение у офиса и те синие глаза, которые меня преследуют везде, но так и не дают о себе знать, словно ничего и не было и мы стали обычными незнакомцами.

Да, признаю, я сама тогда расставила все точки над i и отказалась от комментариев и вспоминания той ночи, но ведь я не отказалась от нашего общения?

Не отказалась от неожиданных звонков по телефону, по ожидаемому флирту, двойных заигрываний, шуток в мой адрес, колкостей и перепалок...

Я ведь не отказалась от него.

–Ты чего? – Оля складывает руки на груди, сбиваясь с дыхания – Я думала, ты правда курить собралась, а не статуи изображать. Что случилось-то?

–Как Вы...? — поднимаю тяжёлый взгляд – Ну, после той ситуации.

Её брови хмурятся на переносице.
Она, как и я в прочем, не понимает, почему я решила это спросить, ведь мы это уже обсуждали по телефону, и я прекрасно знаю, что они также сидели без связи с внешним миром и прятались на даче у бабули всю неделю решения вопроса.

Оля молчит, и это хуже всего.
Она смотрит на меня с той своей привычной улыбкой, но в глазах — настороженность, будто я говорю на чужом языке.

Я понимаю, что нужно сказать главное, вывалить это как есть, без прикрас и метафор, но слова подбираю такие, которые сама себе повторяла сотни раз и так и не поверила.

Белова присаживается на мокрую лавочку, не обращая внимания на пальто, и хлопает ладонью по месту рядом.
Я сажусь, и она приобнимает меня за плечи, как в лицее, когда мне казалось, что мир рушится из-за экзамена по сольфеджио.

Только сейчас разрушается что-то большее, и её руки почему-то не греют так, как раньше.

–У Вас что-то случилось с этим Макаром? – осторожно спрашивает.

Блядь, ещё и он тут зачесался.

–Макар? – я усмехаюсь, и этот звук выходит каким-то чужим, надтреснутым, как стекло, по которому прошлись каблуком – Макар — это, пожалуй, последнее, о чём я сейчас думаю.

Я молчу ещё несколько секунд, сжимая сигарету так, что фильтр проминается под пальцами.

Оля терпеливо ждёт, и эта её тишина давит сильнее любых расспросов.
Наконец я выдыхаю — и слова вываливаются из меня, как камни из прохудившегося мешка.

–Макар... – начинаю я и запинаюсь, потому что имя само по себе вызывает во рту привкус той самой фальши – Макар вообще не тот, о ком я тебе рассказывала. Наши отношения — это была сделка. Самая настоящая, циничная сделка, в которой мы оба получили то, что хотели. Ему нужно было прикрытие, понимаешь? Ему нравятся мужчины, и он боится, что кто-то узнает, что это разрушит его репутацию, бизнес, отношения с семьёй. А мне... мне нужно было провернуть одно дело, в котором его связи и имя оказались решающими. Вот и всё. Мы просто обменялись услугами, разыграв спектакль для всех вокруг.

Оля смотрит на меня, не моргая.
Её рука замирает на моём плече, и я чувствую, как она напрягается, переваривая услышанное.

В её глазах пробегает что-то тёмное — то ли обида за то, что я ей сказала тогда неправду, то ли осознание того, что я вовсе не так подруга, о которой она думала.

–Ты серьёзно сейчас? – её голос становится тише, почти шёпотом – Вы что, даже... ну, вы вообще?..

–Ничего не было, – обрываю я её – Ничего, кроме деловых ужинов, совместных выходов в свет и пары семейных ужинов, где мы держались за руки, делая вид, что всё в порядке.

Белова выдыхает воздух, шумно, словно выныривает из воды.
Она забирает из моих рук сигарету, рассматривает её, крутит между пальцами, а потом возвращает обратно.

–А о ком ты мне тогда рассказывала?

Цепляюсь за её зелень в глазах и сминаю губы зубами.

Я слишком много ей не говорила и потом, если это узнается, она перестанет смотреть на меня так, как сейчас — с нежностью и поддержкой.

–Ты сказала, – продолжает она – «Макар вообще не тот, о ком я тебе рассказывала.». Тогда о ком ты мне рассказывала тогда, в парке? Тогда, когда твои глаза горели ярче солнца при упоминании мужчи...

–Мы с Пчёлкиным переспали.

Она вновь молчит.
Это хуже, чем если бы она закричала или засмеялась.

Она просто сидит рядом, и я слышу, как ветер шевелит мокрые листья у нас под ногами, как где-то далеко сигналит машина, как Люба зовёт Ваню из окна.

Тишина становится такой плотной, что я почти физически чувствую её вес на своих плечах.

Я смотрю на сигарету в своих пальцах, на мокрый фильтр, на хрупкую бумагу, которая вот-вот порвётся, и мне кажется, что это я сама — вот такая же тонкая и продавленная, готовая развалиться от любого неосторожного движения.

Женская рука с моего плеча летит в мои и выхватывает эту чёртову сигарету, вставляет меж губ и подкуривает какими-то спичками, которые я стащила с кухни.

Следую её примеру и достаю также свою долю никотина, а она сохраняет огонь спички, поднося к моему лицу.

Затягиваюсь так глубоко, что дым щиплет лёгкие.

Оля не убирает ладонь, и я вижу, как дрожит кончик её пальца — то ли от холода, то ли от того, что она сдерживает себя.

Она всё ещё не смотрит на меня, но и не отворачивается.
Просто сидит, склонив голову, будто взвешивает каждое моё слово на невидимых весах.

–Я знаю. Это пиздец какой-то... – выдыхаю дым из губ.

–Я бы сказала по-о-лный пиздец. – смачно выдаёт, округляя глаза ещё больше, чем это возможно.

Я криво усмехаюсь, глядя на неё краем глаза.
Оля умеет разрядить обстановку даже тогда, когда кажется, что воздух можно резать ножом.
Но в этот раз её шутка не срабатывает — она сама это чувствует и сдувается, как проколотый воздушный шарик.

Она тушит сигарету о подошву своего сапога сморщиваясь от привкуса мерзкого яда и отбрасывает окурок в сторону, не глядя, куда он падает.
Потом поворачивается ко мне всем корпусом, и я вижу, что её глаза стали серьёзными, почти чужими.

–Ладно, – говорит она тихо – Допустим, я всё неправильно поняла тогда. Допустим, ты была не с Макаром, а с Пчёлкиным. Но ты мне рассказывала о человеке, от которого у тебя горели глаза. Я думала, это Макар. Теперь ты говоришь, что это не он. Значит, это Пчёлкин? – она делает паузу, будто пробует имя на вкус – И вы переспали. Один раз? Или это было что-то большее?

–Во-первых, да. Это было один раз и буквально меньше недели назад. Совершенно случайно. Мы выпили лишнего, он вновь завёл свою историю и подключил красивые жесты и... – руками изображаю взрыв, пытаясь описать, что сама и не сильно поняла как это произошло, хотя прекрасно понимаю – Мы обсудили с ним, что это больше не повториться, на что я сильно надеюсь. А во-вторых...

Поворачиваюсь к ней корпусом, пока она сидит с лицом, будто я пересказываю ей какой-то бразильский сериал, не меньше, а она ждала эту серию больше недели.

–А, во-вторых, он не знает, да и вообще никто не должен знать, особенно Саша, что наши отношения с Вельмисовым — это фальшь. – тыкаю рукой с просто тлеющей сигаретой в её сторону –И третье, самое главное...

Делаю сильную затяжку, от которой хочется подавиться, не меньше, и выкидываю никотиновую палочку прочь.

–Последнее, – я смотрю прямо на неё, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё дрожит, как осиновый лист – Третье: я не хочу, чтобы ты думала, будто у меня к нему что-то есть. Может, что-то и есть, но нет. Потому что это не так. Это была ошибка. Глупая, пьяная, постыдная ошибка, о которой я жалею.

Белова молчит, и я вижу, как она обдумывает мои слова.
Она всегда так делает — сначала молчит, потом выдаёт что-то такое, от чего легче не становится, но хотя бы становится понятнее.

Она забирает у меня пачку, достаёт новую сигарету и протягивает мне, а потом берёт себе, будто мы делим на двоих последнюю пайку.

–Ты жалеешь? – переспрашивает она, щурясь от нового дыма – Или жалеешь, что твою симпатию могли узнать?

Вопрос бьёт точнее, чем я ожидала.
Потому что она права — я не знаю, что именно я чувствую.

Я жалею, что это вообще произошло.
Жалею, что не смогла остановиться тогда, в тот вечер, когда он смотрел на меня своими тёплыми глазами, и стоял с горячим торсом и я, дура, повелась.
Повелась на эту его уязвимость, на то, что он впервые за долгое время показал мне что-то настоящее, а не отрепетированное.

–Я жалею о том, что подвела тебя, – говорю я тихо – Потому что ты единственная, кто знает меня по-настоящему. И я наврала тебе. Рассказала красивую сказку про Макара, чтобы ты не лезла в мою голову. А ты поверила. Ты всегда веришь мне, и я это ценю.

Оля выбрасывает сигарету и вдруг берёт меня за руку.
Её ладонь холодная, но в ней чувствуется сила, какая-то почти материнская уверенность.

Она сжимает мои пальцы и смотрит на меня с тем выражением, которое я видела у неё всего пару раз за всю нашу дружбу.

–Слушай меня, – говорит твёрдо – Мне плевать на то, с кем ты спишь. Плевать на то, что ты мне врала. Это твоя жизнь, и ты имеешь право делать с ней что хочешь. Но я не хочу, чтобы ты несла этот груз одна. Если тебе нужно, чтобы кто-то знал правду, — я здесь. Я не буду тебя судить. Я просто буду рядом.

Я смотрю на неё и чувствую, как что-то отпускает в груди.

Она не злится.
Она не осуждает.
Она просто есть — моя подруга, мой якорь, мой человек, который принимает меня даже тогда, когда я сама себя не принимаю.

Я киваю и сжимаю её руку в ответ, и мы сидим так ещё несколько минут, не говоря ни слова, пока дождь не начинает моросить с новой силой.

–А Пчёлкин? – спрашивает она наконец – Он будет молчать?

–Будет, – отвечаю я, и в голосе моём звучит уверенность, которой я сама не чувствую – По крайней мере, я на это надеюсь и верю.

Оля кивает.

Я хочу верить, что это правда.
Я хочу верить, что в его голове есть часть мужского достоинства и он не растреплет об этом своим друзьям.
Я хочу верить, что я сама не поддамся снова, не повернусь к нему, не позволю себе забыть, какой он на самом деле дурак и просто не может пропустить и лишней юбки.

–Думаешь, у тебя получится? – Оля произносит это шёпотом, будто боится услышать ответ.

–Должно, – отвечаю я и улыбаюсь уголком губ – Во всяком случае, у меня есть ты. И для меня этого достаточно.

Рыжая макушка кивает, и я вижу, что она хочет сказать что-то ещё, но не решается.
Она опускает взгляд, проводит пальцами по мокрому рукаву своего пальто, будто собирается с мыслями. Потом поднимает глаза, и в них уже не та твёрдая уверенность, что была минуту назад, а что-то более человеческое — усталость, смешанная с нежностью.

–Не хочу этого говорить, чтоб тебе не стало ещё досаднее, но должна... – её плечи слегка поджимаются – Ещё на крестинах Ваньки я поглядывала на вас двоих и понимала, что Витя обязательно будет к тебе всячески лезть, ведь он не из тех парней, которые пройдут мимо красивой девушки...

Она прерывается на неожиданный смешок.

–Даже мне как-то Санька высказал, что Пчёлкин как-то не так со мной себя ведёт или смотрит, не помню уже... – её брови слегка хмурятся в никуда, но она возвращает взгляд на меня – Он хороший парень. Очень хороший. Невероятно преданный человек. Он готов помочь любому, кому это требуется и сердце у него чистое, правильное. Часто ведёт себя, словно он клоун, но это у них такой образ, как у того же Космоса. Они все ещё совсем мальчишки внутри, хотя почти третий десяток пошел. – губы мягко превращаются в улыбку – Но я была уверена, что ты не из тех, кто поведётся...

—Поверь, я тоже была такого прекрасного мнения о себе.

Смех проносится между нами и я выдыхаю полной грудью, понимая, что наконец-то я не одна с этой историей и моя самая огромная любовь, сидячая радом, сможет разделить её со мной.

А её слова про Витю, как человека...

Я готова подписаться под каждым слово, держа руку на сердце.

–Но, как видишь, – продолжаю – Даже у самых лучших из нас случаются провалы, – я пожимаю плечами, стараясь, чтобы это выглядело легче, чем есть на самом деле – Я не оправдываюсь. Просто констатирую факт: я ошиблась. И теперь мне остаётся только разгребать последствия.

Она молчит какое-то время, потом достаёт из кармана промокшую пачку, смотрит на неё с сожалением и кладёт обратно.
Белова всегда так делает, когда хочет сказать что-то важное, но не находит слов.

Я жду, но не тороплю.

Наконец она говорит, глядя куда-то мимо меня, на мокрый асфальт и редкие фонари, которые размывают свет в серой мгле пасмурности:

–Знаешь, я ведь тоже не всегда была такой, какой ты меня видишь. Я тоже делала глупости, о которых жалею. Может, не такие, как твоя, но тоже — до сих пор стыдно, когда вспоминаю. Просто я научилась не показывать это, научилась делать вид, что всё под контролем. А на деле — та же каша.

Она усмехается, но в этом смехе нет веселья.

Я смотрю на неё и вижу ту самую Олю, которая всегда казалась мне несгибаемой, — и вдруг понимаю, что она тоже просто человек.

Такая же хрупкая, как и я, просто умеет это скрывать лучше.

–Спасибо, – говорю я тихо – За то, что не судишь. За то, что ты есть. За то, что не бросаешь меня даже тогда, когда я сама себя готова бросить.

Переводит взгляд на меня, и в её глазах что-то теплеет.
Она снова сжимает мою руку, крепче, чем в прошлый раз, и я чувствую, что это не просто жест — это обещание.

Она не уйдёт.
Она будет рядом, даже когда я буду разваливаться на части.

–Дура ты, – говорит она с улыбкой, и в этом слове столько тепла, что я почти верю, что всё будет хорошо – Мы обе дуры. Но вместе мы хотя бы две дуры, а не одна. А это уже что-то.

Мы сидим так ещё долго, пока дождь не кончается и небо не начинает светлеть.

Она не спрашивает больше ни о чём, и я ей за это благодарна.
Потому что говорить больше не нужно — мы обе знаем, что этот день останется, между нами.

И, может быть, именно это и есть дружба — когда можно молчать вместе и при этом чувствовать, что ты не одна.

–Кстати, – вдруг вспоминает она – А как ты сходила вчера на встречу? Или что это вообще было?

В моё лицо летят ладони рук, а пятая точка соскальзывает по лавке вниз, пока из горла вырывается чуть-ли не громкий вой, от чего Белова впадает в ступор.

Ещё и этот пиздец!
Ну почему у меня в жизни не может произойти что-то иное, а не то, что рифмуется с этим словом!

Сходила я феерично, но ещё лучше я оттуда уходила...



Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, и впервые за весь вечер позволила себе улыбнуться — той самой улыбкой, которой меня учила мать, когда объясняла, что в нашем мире вежливость — это оружие, а улыбка — его рукоять.

Я медленно отошла от стола, и оперлась ладонями о край,глядя Плеханову-старшему прямо в глаза.

–«Сергей Васильевич,» – произнесла я с той интонацией, которую он явно не ожидал услышать, – «Вы правы. Время — единственный не возобновляемый ресурс. И именно поэтому я не собираюсь тратить ни одного его мгновения на то, чтобы выслушивать, как меня раскладывают на составляющие, словно я — экономический отчёт. Вы говорите о партнёрстве, но партнёрство предполагает двух равных участников, а не деловую сделку, где мне отведена роль приданого. Я благодарна за ужин, за ваше гостеприимство, за то, что вы сочли меня достойной этого разговора. Но мой ответ — нет. И это не каприз и не юношеский максимализм. Это взвешенное решение взрослого человека, который знает цену своей свободе.

Я перевела взгляд на Диму, который так и стоял у моего плеча, и почувствовала, как его рука едва заметно коснулась моего локтя — словно попытка удержать, остановить.

Я мягко высвободилась, но всё-таки прильнула к его уху, сладко, даже чересчур приторно улыбаясь и шепча, чтоб слышал только он:

–«Пошли вы все нахер, Дима».

И сделала шаг к выходу, понимая, что это только начало бури...



–Держись крепче, Оля. – предупреждаю, пока она в изумлении от новой порции серии сериала под названием «Прекрасная жизнь Катьки Немцовой» – Это самое худшее из того, что я тебе рассказывала...