Бригада: Предубеждение

Прошло уже больше часа с тех пор, как я закрылась в спальне, и за это время платье успело полежать на кровати, на спинке стула и даже на полу — но я всё никак не могла с ним сладить.

Чёрный шёлк скользил в пальцах, узкая и длинная застёжка на спине, будто специально дразнила меня: то цеплялась за ткань, то выскальзывала из хватки.

Я выдохнула, снова потянула молнию вверх, и на этот раз металлический бегунок послушно дополз до самой шеи.

В зеркале отразилась высокая фигура с идеально ровными плечами, и я, чуть склонив голову, оглядела себя со всех сторон.

Платье сидело безупречно, подчёркивая талию и длинные ноги, и я уже представляла, как сегодня вечером в зале буду ловить на себе взгляды — но не те, что раздевают, а те, что взвешивают, оценивают, запоминают.

Мысли, однако, не задерживались на наряде.
Внутри, под слоем лака и помады, сидело глухое напряжение, которое я умело прятала за спокойным лицом.

Поездка в офис неделю назад — та самая, о которой дядя, казалось, не знал, — до сих пор отдавала холодком под ложечкой.

Я не была наивной дурочкой, понимала, что в моём мире каждый шаг считают, и всё же сделала это за его спиной.

Теперь я ловила себя на том, что смотрю в зеркало на собственную спину, будто ожидая увидеть там следящий взгляд, но за спиной был только шкаф и тяжёлая штора.

Крёстный же, когда я нервно заикнулась про офис в телефоне, желая наконец расправиться с этой темой, лишь коротко хмыкнул и перевёл разговор на погоду.

Может, и вправду не знает.
А может, знает всё, но ждёт, когда я сама признаюсь, — и тогда разговор будет совсем другим.

Я провела ладонью по бедру, разглаживая ткань, и замерла, услышав за дверью шаги.
Это была всего лишь Люба, но привычка за последнее время выработалась железная: любой звук в доме — сначала настороженность, потом уже выдох.

Сегодняшнее приглашение было неожиданным — и оттого особенно настораживающим.

Дядя позвонил сам, коротко бросил: –«Собирайся к восьми, вывезу тебя из твоей, как ты говоришь, "клетки".», и положил трубку, не дав мне даже спросить, что надеть.

Польщённая тем, что он вспомнил обо мне, ну или же тем, что мои звонки его секретарши о вопросе права выхода из дома всех задолбали, я даже не задала лишних вопросов, бойко бросившись собирать лучший образ.

Я усмехнулась собственному отражению, поправила тонкий ремешок часов на запястье и подумала, что, пожалуй, готова к этой игре.

За свою жизнь в такой семье я выучила правила лучше, чем кто-либо из моих ровесниц, и теперь умела не только красиво молчать, но и вовремя подать фразу, от которой у собеседника перехватывало дыхание.

Отхожу от зеркала и вновь тянусь к уже давно завявшему букету белых тюльпанов, которые я так и не смогла выбросить, ведь они напоминают о нём.

Пальцы скользнули по бархатистым лепесткам, уже потерявшим упругость, но все еще хранившим призрачный аромат.

Именно тогда, будто от этого прикосновения, в висках резко стукнуло.

Не запах цветов, а другой — острый, древесный, смешанный с легкой горчинкой табака и... тёплой кожи.

Запах его.
Он ворвался в сознание с такой навязчивой ясностью, что я инстинктивно отшатнулась от вазы, будто обожглась.

Лять.

Я сжала веки, стараясь выдавить образ, но он уже плыл перед внутренним взором: солнечный блик на тёмном дереве стола, ослепительная белизна его рубашки, расстегнутой на пару пуговиц.
И волосы — светлые, почти льняные на солнце, которые выбились из привычной строгости и упали ему на лоб.
Его сильные руки, легко поднявшие меня с пола и усадившие на край того самого стола...
Звук рвущейся под застежкой-молнией тонкой ткани моей юбки тогда показался оглушительным, а мои трусики, которые так и остались у него...

Я резко открыла глаза, уставившись в свое отражение.

–Забудь, – приказала я себе шёпотом, тем же самым, что твердила все эти дни – Это было слабостью. Ошибкой. Это всё испортит.

Но тело помнило то, что ум пытался похоронить: тяжесть его взгляда, жёсткость ладоней на моей талии, странную нежность в конце, когда он провел большим пальцем по моей щеке...

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

–Катерина, приехали! – донесся из-за двери ровный голос экономки.

Голос из настоящего, из мира, где не было пыльных лучей луны в пустом офисе и украденных минут, пахнущих грехом и восторгом.

Я сделала глубокий вдох, расправила плечи.

В зеркале смотрела на меня не та девушка с растрепанными волосами и пылающими щеками, а та, кем я должна была быть: холодная, собранная наследница.

Я повернулась и намеренно, с легким усилием, толкнула вазу с тюльпанами глубже на туалетный столик, к самой стене.

Пусть вянут окончательно.

Пора выбросить.
Сегодня вечером, когда вернусь, я точно это сделаю.

Манящий свет из-под двери в прихожую вытягивал меня наружу, в ожидающий мир дядиных планов и чужих оценок.
Я потушила свет в спальне, оставив в темноте и воспоминания, и увядшие цветы, и шагнула навстречу, где уже пахло кожей салона и морозным вечерним воздухом — запахами, которые не имели ко мне никакого отношения.

Спускаюсь на первый этаж, и я сразу вижу фигуру дяди у зеркала.
Он поправлял галстук, и в его движении была та же привычная, неспешная уверенность.

Не оборачиваясь, он бросил в мою сторону:

–Выглядишь как всегда прекрасно, Принцесса.

Это была не похвала, а констатация факта, и я почувствовала, как напряглись мышцы спины под шёлком, понимая причину такого не сильно тёплого отношения ко мне.

Он наконец повернулся, и его взгляд скользнул по мне с ног до головы — быстрый, профессиональный, лишённый лишнего.

Именно тот взгляд, который я ожидала и который подтверждал — он явно знает про моё «путешествие».

–Садись, – он кивнул в сторону уже открытой двери, за которой темнел салон автомобиля – Опаздываем.

Слова прозвучали ровно, без раздражения, и это было хуже.

Я скользнула в прохладный полумрак машины, устроившись на кожаном сиденье и поправляя меховое пальто.
Дверь закрылась с мягким, герметичным щелчком.
Крёстный сел рядом, откинулся на спинку, и машина тронулась, бесшумно выплывая из ворот.

Первые минуты ехали молча.
Он смотрел в окно на проплывающие огни, и только лёгкий стук его пальцев по колену выдавал работу мысли, а я, ибо это была не я, чуть ли не посвистывала, скрывая напряжение и отвлекая голову от предстоящего разговора.

Хотя, сейчас мне всё равно.
Хоть и так, но я добилась того, что смогла выйти из своего же дома со спокойной душой.

–Ужин у Плехановых, – вдруг произнёс он, не глядя на меня – Ничего особенного. Ты их прекрасно знаешь, потому ничего такого. Вопросов задавать не нужно. – тут он уже поворачивается ко мне, сильнее придавая серьёзности лицу – Особенно глупых.

Почти громко цокаю и закатываю глаза, не стыдясь своего характера.

Он тоже участвовал в формировании моей личности, так что пусть терпит!

Он сделал паузу и наконец начал то, от неясности чего меня уже потряхивало.

–Я надеюсь, твоё недавнее самовольство не оставило в тебе иллюзий о независимости, Катя.

В его голосе не было угрозы.
Была лишь лёденистая ясность, от которой по коже побежали мурашки.

Он знал.
Конечно, знал.

И теперь выбирал момент для удара.

–Иллюзия независимости... – почти плююсь ядом – Так вот как можно описать мою жизнь.

Машина свернула на широкий, залитый огнями проспект.
Я отвернулась к окну, к отражению своего безупречного и такого чужого профиля на тёмном стекле, когда услышала тяжёлый, уставший выдох рядом.

–Катя, – голос крёстного стал ниже, почти вкрадчивым, и я невольно напряглась, ожидая продолжения – Я не запрещаю тебе жить. Я запрещаю тебе делать глупости, которые потом приходится расхлёбывать мне. – поворачиваюсь резко – И тебе. Разница существенная.

Он замолчал, давая мне время переварить сказанное, и я почувствовала, как внутри закипает глухое раздражение.

Слова были правильные, выверенные, как всё в его жизни, но за ними стояла та самая клетка, о которой я говорила с горькой усмешкой.

Не решётка из прутьев, а мягкие кожаные сиденья, вежливые улыбки прислуги и запертые калитки, за которыми мир существовал лишь по его правилам.

–Я просто хочу обыкновенной жизни, – ответила я, не глядя в его сторону – Ходить на работу, на прогулки с друзьями, на свидания в конце концов. Без сопровождения. Без отчёта, который потом ляжет на твой стол. Мне казалось, что я этого заслуживаю...

–Доверять можно, — он коротко усмехнулся, и этот звук был хуже любого крика – Но ты взялась не за ту работу, Принцесса. Ты зашла не в ту дверь.

Я резко повернула голову, встречаясь с его глазами в полумраке салона.
В них не было злости — лишь усталая осведомлённость человека, который видел больше, чем мог бы рассказать, и теперь решал, сколько правды открыть мне.

–За какую работу нужно было взяться? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно – Ту, за которой будут следить и платить из твоего кармана? Или ту, где ко мне будут хорошо относиться только из-за фамилии?

Он не ответил.
Вместо этого перевёл взгляд на окно, где за стеклом проплывали огни вечернего города — чужие, безразличные, равнодушные к нашим маленьким семейным разборкам.

–Ты считаешь, что я держу тебя в клетке, – произнёс он наконец, не поворачивая головы – А я считаю, что пытаюсь уберечь тебя от клетки, только другого типа. От той, где решётки сделаны из чужих ожиданий, а ключ от двери висит на шее у первого, кто пообещает тебе свободу.

Я хотела возразить, но он поднял ладонь, останавливая меня.

–Ты говоришь про работу, про друзей, про свидания. А я говорю про то, что за тобой уже идёт охота, Катя. Не потому, что ты — моя племянница, и не потому, что ты носишь эту фамилию. А потому, что ты умудрилась за неделю своего «путешествия» засветиться в двух местах, где люди зарабатывают не на жизнь, а на очень короткую смерть.

Я почувствовала, как холодок пробежал по позвоночнику.
Он говорил об этом так буднично, словно обсуждал погоду на завтра, и от этого становилось ещё страшнее.

–Я не собираюсь читать тебе лекции, – продолжил он, чуть наклонив голову – Ты умная девочка. Всегда была. Но умная девочка, которая решила поиграть в самостоятельность, не зная правил игры, — это опасная комбинация. Для неё самой в первую очередь.

За окном мелькнули знакомые очертания особняка Плехановых, и он наконец посмотрел на меня — прямо, не отводя взгляда.

–Поэтому давай договоримся. Ты ведёшь себя тихо сегодня вечером. Никаких вопросов про их дела, никаких намёков на то, что ты знаешь о некоторых... общих знакомых. А завтра утром мы сядем и спокойно обсудим, что ты видела и где была. Я обещаю, что не буду злиться. Пока.

Он сказал это так, что я поняла: это не предложение.
Это условие.

И от того, как я его приму, зависит многое — возможно, даже то, выйду ли я завтра из этого дома без сопровождения.

Я медленно выдохнула, расправляя плечи.

–Хорошо, – ответила я тихо – Ты прав. Я была глупа, но я не сожалею о том, что попыталась. И я не хочу, чтобы ты думал, будто я не понимаю, чем это могло закончиться. Понимаю. Лучше, чем ты думаешь.

Он коротко кивнул, и в этом жесте не было ни одобрения, ни осуждения — лишь усталое принятие.

–Вот и славно. – сказал он, и машина плавно затормозила у парадного входа.

Водитель открыл дверь, и вечерний воздух ворвался в салон, смешиваясь с запахом дорогого парфюма и морозной свежестью октября.

Я вышла первой, поправляя мех на плечах, и, не оборачиваясь, услышала за спиной его шаги — ровные, спокойные, как всегда.

Мы поднялись по мраморным пафосным ступеням, где нас уже ждали распахнутые двери и улыбки, и я знала: этот разговор ещё не закончен.
Он лишь взял паузу, чтобы продолжить его в удобной для него обстановке.

Но я тоже умела ждать.
И умела выбирать свои моменты.

В холле дома Плехановых пахло дорогим деревом и хризантемами, и этот запах был настолько привычным для таких вечеров, что почти успокаивал.

Нас встретила сама хозяйка — высокая, седая, с идеально уложенными волосами и улыбкой, которая не касалась глаз.

Она поцеловала меня в щеку, сжав плечо чуть дольше, чем требовал этикет, и я поняла: что-то странное происходит, будто я о чём-то не знаю, о чём знают они.
Но она ничего не сказала, лишь провела нас в гостиную, где у камина стоял Плеханов-старший с бокалом янтаря, а рядом с ним — Дима.

Дима выглядел точно так же, как и в прошлый раз, в ресторане: всё тот же легкий беспорядок в темных волосах, всё та же мягкая шкодная улыбка, которая делала его старше, но не взрослее.

Он поднял голову, и наши взгляды встретились на секунду, прежде чем он задорно сказал:

–Немцова, рад тебя видеть! Давно не заходила.

В его голосе не было ничего личного, и это меня почти обидело.
Я ожидала хотя бы намека на ту дружбу, что связывала нас с детства, но в присутствии родителей мы оба играли свои роли.

Я ответила таким же ровным тоном и поцеловала его щёки в приветствии, сказав, что рада его видеть, и встала рядом, пока крёстный обменивался рукопожатиями с хозяином дома.

Димa стоял напротив, и я поймала его взгляд, когда никто не смотрел в нашу сторону, — в нём мелькнуло что-то живое и странное, почти озорное, но тут же исчезло.

Ужин был подан в столовой, и разговор за столом шёл ровно по тому сценарию, который я ненавидела: обсуждение погоды, новых ресторанов, чьих-то успехов на ниве бизнеса.

Я механически улыбалась и кивала, отправляя в рот кусочки идеально прожаренной рыбы, но все мои мысли были заняты не тем...

Интересно, а он звонил?
Чем он занимается, может снова на работе?
Рассказал ли он кому-то о нашей ночи в офисе? Может ребятам?
Думает он обо мне?
Думает ли он обо мне также часто, как и я о нём?

Внезапно Дима обратился ко мне через стол, прерывая тишину, возникшую после очередной паузы:

–Кстати, Кать, я видел в прошлом месяце ту выставку, о которой ты рассказывала, — ту, с фотографиями старого Петербурга. Ты была права, там действительно стоит побывать.

Я удивлённо подняла бровь, потому что мы никогда не обсуждали выставки, особенно с ним.
Даже в тот раз, когда мы встретились в ресторане, мы обсуждали его девчонок, мою работу и наше детство, но его лёгкий наклон головы подсказал мне не спорить.

Я улыбнулась и ответила, что рада, что ему понравилось, а он в ответ чуть заметно подмигнул — и в этот момент я поняла, что он не просто вежливо поддерживает разговор.

Он что-то знал.
И, кажется, пытался дать мне понять, что за этим столом скоро прозвучит то, что мне явно не понравится.

Я решила не поддаваться на его игру.
Спокойно, словно ничего не произошло, я поднесла вилку к губам и сделала вид, что ужин для меня важнее всех намёков на свете.

Но внутри всё сжалось в тугой, горячий узел: слишком много взглядов за один вечер, слишком много слов, что повисли в воздухе, как недосказанные приговоры.

–Скажите, а где вы заказываете такие хризантемы? – я обернулась к Татьяне, маме Димы, с самой безмятежной улыбкой, на которую была способна – Они просто невероятные.

–О, это один чудесный флорист на юге Франции. Не поверишь, доставляет прямо в Москву! – оживилась она – Я тебе дам его контакты.

Несколько минут я пряталась за спасительной беседой о лепестках, вазах и капризах погоды, но краем глаза видела, как Дима чуть заметно улыбнулся в свой бокал.

Эта улыбка была адресована не мне — а той звенящей тишине, что повисла между нами после его слов.

Когда подали чай, к которому я так и не притронулась, Плеханов-старший вдруг отложил вилку.

Звякнул металл о фарфор, и в комнате словно стало теснее.

–Коля, – он обратился к крёстному, – Есть одно дело, требующее доверительного разговора. Дамы, прошу прощения, но это не для их ушей. – он перевёл взгляд на меня – А вот тебя, Катенька, я попрошу остаться. Дело касается и тебя.

Пальцы похолодели.
Я машинально сжала салфетку, чувствуя, как кружево впивается в ладонь.

Крёстный кивнул — так, будто именно этого и ждал.
А Дима поднял глаза от тарелки и посмотрел на меня долгим, немигающим взглядом.
В нём не осталось ни капли прежнего озорства — только тревожная, почти пугающая серьёзность.

Комната сузилась до размеров стола.
Плеханов-старший говорил плавно, вкрадчиво, точно стелил ковёр у меня под ногами:

–Есть партнёрство, которое требует взаимных гарантий. Есть люди, которые любят жить одним днём, но умирать долго. – он повторил почти дословно слова крёстного из машины, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок – Ты не думала, Катенька, о расширении круга знакомств? О браке? В нашем мире связи решают больше, чем чувства.

Я молчала.
Каждое слово ложилось на плечи свинцом, а в голове крутились слова дяди:

–«Вопросов задавать не нужно. Особенно глупых.»

И тут Дима тихо рассмеялся.
Легко, почти небрежно, но в этом смехе не было веселья.

–Пап, ты слишком прямо ставишь вопрос. – он откинулся на стул – Начнём с малого. Например, с совместного визита в Италию. Неделя, Катя, наедине с древностями и хорошей кухней. Там и обсудим всё спокойно.

Я повернулась к крёстному — ища защиты, поддержки, хоть какого-то знака.
Он лишь слегка пожал плечами.

Этот жест был красноречивее любых слов: «Для этого ты и тут».

В этот момент я всё поняла.

Это не предложение.
Это план, давно продуманный, выверенный, разложенный по полочкам.

И я в нём — лишь фигура, которую расставили на шахматной доске, не спросив её согласия.

Они серьезно сейчас предлагают мне брак с Плехановым?
С Димой, мать его, Плехановым?
С этим смазливым пареньком, который самоутверждается за счёт неимоверного количества девушек у него в кровати?

А он сам... он знал заранее.
Потому и подмигивал, и говорил о выставке — пытался своеобразно предупредить.

Я подняла голову и посмотрела прямо на него.

–Дима, а как же твоя последняя барышня, м? Она не будет против такого союза по расчёту? – последнее слово стоит по середине горла, но именно оно и описывает всю суть.

Он замер.
В его глазах на мгновение мелькнуло что-то — тень сожаления, может быть, даже боли.
Но он тут же взял себя в руки, и губы его сложились в привычную усмешку.

–Она уже в прошлом, не волнуйся. – почти сквозь зубы говорит, ведь знает, что не про всех его барышень должен слышать отец.

Я встала из-за стола резко, как гром, проносящийся над пустым небом.

–Я не буду участвовать в этом цирке, дядя.

Хрустящая салфетка, которую я всё ещё сжимала, порвалась с тихим, почти жалобным звуком.

Плеханов-старший медленно поднял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение, смешанное с холодным расчётом.
Крёстный кашлянул в кулак — этот звук прозвучал как предупреждение, но я уже не слушала.

–Катенька, – голос Плеханова-старшего стал ниже, вкрадчивее, точно он говорил с капризным ребёнком, а меня уже тошнит от такого уменьшительно ласкательного имени – Никто не предлагает тебе цирка. Речь о партнёрстве. О семье. О том, что после нас останется нечто большее, чем разрозненные активы.

–Активы, – я усмехнулась, чувствуя, как внутри закипает злость и нервный смех – Вы говорите обо мне, как о складе с зерном. Просроченным или, наоборот, урожайным — это уж как посмотреть.

Дима смотрел на меня в упор.
В его взгляде больше не было той лёгкой игры, что я замечала раньше.
Он медленно положил ладони на стол, словно готовясь к прыжку.

–Катя, – сказал он тихо, – Я понимаю, как это выглядит. Но есть вещи, о которых ты не знаешь. Вещи, которые не оплатить деньгами, и договорённости, что не записать на бумаге.

Я повернулась к крёстному.
Он сидел неподвижно, как изваяние, и только пальцы его чуть заметно барабанили по скатерти.

Я знала этот жест — он означал, что дядя просчитывает варианты, взвешивает, сколько стоит каждое моё слово.

–Дядя, – сказала я, и голос мой дрогнул, но я выпрямила спину – Ты привёз меня сюда, чтобы я стала разменной монетой?

Крёстный поднял глаза.
В них была усталость, глубокая, как колодец, и что-то ещё — может быть, сожаление, хотя в них этого не может быть.

–Принцесса, – ответил он размеренно – В нашем деле всё взаимосвязано. Ты думаешь, я не хотел бы оградить тебя от этого? Хотел бы. Но есть обязательства, которые я взял на себя задолго до этого дня. И теперь пришло время платить по счетам.

–Чьим счетам? – я шагнула к столу, и салфетка упала на пол – Твоим? Его? – я кивнула на Плеханова-старшего – А моя жизнь — это что, просто строчка в бухгалтерской книге?

Плеханов-старший хмыкнул.
Он взял чашку, отпил глоток и поставил её обратно с таким спокойствием, будто речь шла о погоде.

У меня складывается впечатление, что им ещё до сегодняшнего дня дали сценарий, который они так ясно выучили и теперь идут по нему, зная начало и конец, а я лишь пытаюсь догадаться, что будет в следующем акте.

–Катенька, – произнёс он, – Ты умная девушка. Я не собираюсь принуждать тебя. Но пойми: между нашими семьями давние счёты, которые требуют скрепления. Не кровью — это было бы слишком просто. Скорее, общим будущим. А ты и есть это будущее.

Дима вдруг встал.
Он обошёл стол, остановился у моего плеча, и я почувствовала запах его одеколона — горьковатый, с ноткой мяты.

–Послушай, – сказал он совсем тихо, чтобы слышала только я – Неделя в Италии — просто неделя. А дальше ты сама решишь. Я не стану держать тебя силой.

Я смотрела на его лицо — эти глаза, что когда-то смеялись со мной в детстве, когда мы вместе убегали от пышных застольев во двор поиграть.

В них не было обмана.
Но не было и правды.
Только та самая тревожная серьёзность, что я заметила в начале ужина.

–А если я откажусь? – спрашиваю, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала – Что тогда? Вы найдёте другую «Катеньку»? Другую фигуру для вашей партии?

Плеханов-старший откинулся на стул, и впервые на его лице я увидела не маску, а что-то живое — почти человеческое.

–Тогда мы потеряем время, – ответил он – А время, Катерина, — это единственный ресурс, который не восполнить ни деньгами, ни связями. Я не угрожаю, я предлагаю. Но помни: за каждое «нет» приходится платить «да» в другом месте. Вопрос лишь в том, чем именно и когда.