Бригада: Предубеждение

Конец июля обнимал город душной жарой: асфальт плавился под солнцем, а воздух дрожал от миазмов выхлопов и цветущей листвы.
Город казался лабиринтом, где каждый поворот таил новые соблазны и страхи.

Я шла по Тверской, не зная, куда ноги несут.
Район был мало знаком — эти серые переулки недалеко от Патриарших прудов, особо не отдавались в моей груди любовью.

Домой не хотелось: там ждала пустота, похмелье и новая порция документов, обещанных мною посмотреть.
Ещё и с телефоном так и не разобралась, так что плюсом без связи с водителем...

Сегодня хоть и воскресенье, но день был в разгаре: уличные торговцы орали о "импортных" джинсах, а в переулке мелькали Жигули с тонированными стёклами.

Я остановилась у фонтана, плеснувшего на запылённые носы туфель.

–«Куда теперь?» – подумала, чувствуя, как сердце колотится в такт далёкому гулу сирен.

Фонтан в центре какого-то сквера лениво плескался, его струи переливались в воздухе, словно тонкие шелковые ленты.
Я стояла у края, чувствуя прохладу испарений на лице с интересом наблюдая за суетой вокруг:

Люди спешили куда-то, их разговоры сливались в неразборчивый гул.
Молодые пары, держась за руки, прогуливались по аллеям, смеялись, строили планы на вечер.
Семьи с детьми, наполненные звонкими криками, несли мороженое, такое же яркое и беззаботное, как их летние деньки.
Старики на скамейках, казалось, наблюдали за всем этим с мудрым спокойствием, вспоминая свою молодость.

Все они куда-то двигались, что-то делали, были частью этого живого, пульсирующего мира.

А я?

Я стояла на месте, не зная, куда свернуть.

Куда идти, когда весь мир вокруг тебя бежит, а ты чувствуешь себя застывшей во времени?

Фонтан продолжал свое мерное журчание, словно единственное, что оставалось неизменным в этом бешеном круговороте жизни. Я вздохнула, чувствуя, как тяжесть на душе становится невыносимой.

Ноги сами понесли меня прочь от коварно-успокаивающего плеска и я остановилась у ближайшей скамейки, где сидели двое старичков, увлеченно разбирая футболку на предмет дыр.

–Извините, пожалуйста, – начала я, стараясь придать голосу доброжелательности – Не подскажете, как пройти к метро?

Один из них, с лицом, испещрённым морщинами, как карта древних дорог, поднял взгляд. Они, несмотря на возраст, были острыми, наблюдательными.

–Метро, милая? – проскрипел он, словно старая дверь – А тебе зачем оно, молодое такое? Не заблудилась ли?

Даже я слегка впала в ступор от внезапного вопроса и не сразу подобрала слова.

–Просто... хочу посмотреть. – почти тихо отвечаю, чувствуя, как щеки заливает лёгкий румянец – Давно не была.

Боже, что я несу...

Вторая бабушка, с платком, повязанным на китайский манер, хихикнула:

–Да она, наверно, с окраины! Где у вас там метро, Петрович?

Это я чтоль с окраины?!

Прости, бабуля, но одни мои джинсы, даже не считая сатиновую рубашку, стоят как вся твоя пенсия за квартал!

А про туфли так вообще молчу, там и вся годовая будет...

Петрович махнул костлявой рукой в сторону густой зелени деревьев:

–Туды, милая, туды. Иди прямо, пока асфальт не кончится, а там поверни направо. Увидишь вход, не промахнешься.

Натянула губы, поблагодарила их за туды и туды направилась, внутри подбирая реплики и слова про то, как стоило ответить этой бабуле!

Холодный бетонный вход в метро казался сейчас вратами в другой мир, где, возможно, найдется не только выход, но и направление.
Метро манило той прохладой подземки, что не жжёт кожу.
Растворившись в потоке людей, устремляющихся вниз в подземные лабиринты, где царил свой, особый ритм, я направилась к эскалаторам.

Такое ощущение, что не была тут тысячу лет, хотя до безумия обожаю запах креозота, который ассоциируется исключительном только с этим местом.

Не ездила с первого курса, и, скажем так, последнего очного курса обучения в университете.
Хоть мне особо и не разрешал отец тут одной тусоваться, но я всё равно сбегала с пар вместе с однокурсниками, ну или с Суриковой вместо музыкалки катались, когда преподаватель не приходил или отпускал пораньше.

Под "одной" означает — без своих надзирателей, в лице водителя и прочих папиных ребят.

Купила жетон — мелочь звякнула в ладони, и впиваюсь в поручни на эскалаторе, боясь случайно навернуться.

Платформа Тверской, в прошлом Горьковская, гудела: старушки с авоськами, парни в адидасах, кто-то в потрёпанном костюме бормочет о чём-то и сразу же записывает в журнал, похоже решая сканворд.

Втиснулась в вагон линии, начала искать свободные места глазами и, усевшись поудобнее и ощущая гудение в ногах, расслабилась, поднимая глаза на карту и слушая диспетчера в приёмник.

Вагон мерно покачивался, унося меня в неизвестность. Грохот колес заглушал мысли.

Первые две станции пролетели совершенно незаметно и в не одной из них я не нашла ответа, куда же я всё-таки прусь и зачем.

Вот серьезно, совершенно не обдуманно с моей стороны...

На очередной остановке вагонов зашло приличное количество людей и напротив меня, развалившись на сиденье, уселся один из таких, но уж очень сильно припечатывающий меня глазами...

Нечто в прищуре его, в резких чертах лица, в том, как он небрежно положил на колени потрепанную сумку, кричало об опасности, а пальцы, которые он скинул на колени, нервно постукивали.

Не понимаю, ко мне он так обращается или же просто, мало ли, человек задумался и смотрит вообще насквозь, путаясь в своих мыслях, но всё же, я инстинктивно прижала свою кожаную сумочку, ту, что была набита купюрами, к себе.

–«Хренов Пчёлкин!»

Каждый миллиметр этой суммы казался теперь весом, способным раздавить меня!

Я старалась не смотреть, но взгляд сам собой цеплялся за его грубую кожаную куртку, за татуировку, видневшуюся из-под рукава.

Сердце колотилось где-то в горле.

–Станция «Театральная», – раздался механический голос диспетчера.

«Театральная».
Знакомое название.

Вдруг, словно по наитию, я ощутила, как напряжение ослабло — не думая, я встала, толкнув сумку к себе еще плотнее и зашагала в открытые двери вагона.

-Следующая станция «Площадь Революции», – бодро объявил диспетчер.

Я вышла на платформу, полной решимости, но ноги слегка подрагивали, вспоминая мужчину напротив и я обернулась, а он...

Он.
Он остался сидеть.

Его опасливый взгляд не последовал за мной.

Понимаю, что даже толком не успела испугаться, как он растворился в городской суете, и просто зазря наговорила на неизвестного мужчину, теперь всем телом ощущая стыд!

–«Ну ты и дура, Немцова». – закатываю глаза и направляюсь к эскалаторам наверх.

Сделав пару шагов, останавливаюсь, слыша недовольства за спиной.

–Театральная... – повторяю под нос, хмуря брови.

Это название всплыло в памяти, как воскресший призрак.

Музыкальный лицей... Мой музыкальный лицей!

В голове промелькнули воспоминания: скрип двери, запах пыли и полироли, строгие взгляды преподавателей, первые неуклюжие аккорды.

Оборачиваюсь, шире раскрывая веки и выцеплять каждый элемент на платформе, которые сразу же выдают в голове картинки из прошлого, где мы с Олей ещё совсем девчонки.

Это было так давно, и в то же время так близко.

Я стояла на платформе, окруженная спешащими людьми, и вдруг почувствовала тягу.
Необъяснимое желание вернуться.
Взять хотя бы на мгновение в руки клавиши, которые когда-то были моим миром.

Диспетчер объявил следующую станцию, но я уже не слышала.
Решимость, которой не было рядом с фонтаном, теперь бурлила во мне.

Я повернула к выходу, направляясь не к городским улицам, а в знакомый, пусть и забытый, мир музыки.
Шаги мои стали увереннее, а сумку с деньгами я теперь держала не так крепко.

Странное чувство – выйти на станции, которая казалась лишь пунктом назначения, а оказаться там, где осталась часть тебя.

Название отдалось в висках знакомым эхом.

Сколько лет прошло с тех пор, как я последний раз сжимала пальцами клавиши этого старого, чудом сохранившегося в моей памяти рояля?

Поднявшись, я оказалась на залитом утренним солнцем – нет, вечерним, я ошиблась – ярко освещенном выходе.

Два перехода, три поворота и один светофор.

Иду чуть ли не с закрытыми глазами, ведь ноги сами меня ведут в глубину района.

Вывеска.
Знакомая вывеска, чуть выцветшая, но не изменившаяся: «Московский музыкальный лицей».

Сердце заколотилось быстрее.

Я подошла ближе, вглядываясь в окна, когда в одном из них мелькнул силуэт.

Сомнение кольнуло.

Что я там забыла?
С деньгами, без цели, без прошлого, которое могло бы оправдать?

–«Глупость какая», – подумала я, – «Просто разозлиться и уйти».

Я уже развернулась, когда услышала знакомую мелодию. Негромкую, но четкую.

«К Элизе», кто-то играл.
И играл хорошо, с душой.

Улыбка сама появилась на лице.
Это был мой первый серьезный этюд.
Пальцы дрожат от воспоминания нот, костяшки их начинают движение.

Перебороть себя было трудно – «Как войти в прошлое, которое уже не твоё?»... Но мелодия манила, как маяк.

Я глубоко вздохнула, крепче сжала ремешок сумки, и переступила порог.

Отец настаивал: «Классика — для воспитания души, а дела — для жизни».
Но что, если дело жизни — это классика?

Тут же всплыл запах рояля — пыль и полироль, резкий свет из высокого окна на ноты, исписанные карандашными пометками.

Там я была свободна.
Там рождался другой ритм, не от криминальных сводок, а от гармонии.

Скрип паркета под дорогими туфлями – единственный звук, нарушивший тишину.

Четыре года. Четыре года с тех пор, как я последний раз ступала по этим начищенным полам музыкального лицея.

Воздух был густым от знакомых запахов — чуть затхлой пыли и чего-то неуловимо цветочного, что всегда витало в этих стенах.

Двигаюсь вглубь здания, словно призрак, по привычке минуя знакомые кабинеты.

Почти вскрикиваю, когда из угла выбегает двое мальчишек с трубами в руках, звонко хихикая и толкая друг друга, играя в перегонки.

Шагнула в полумрак коридора, и каждый шаг отдавался эхом, словно нарушая тишину, пропитанную воспоминаниями.

Взгляд скользнул по выцветшим портретам, ища знакомые лица: –«Где-то должен быть дедушка Беловой...»

Слыша какие-то возгласы, крадусь возле концертного зала, где шумно, как оказалось, отчитывают какой-то хор и тут же выгоняют их, объявляя о конце занятия.

Тень улыбки ложится на мои губы, вспоминая подобные ситуации со мной, но стоило пройти за поворот, я почти охаю: в полумраке коридоров главного концертного зала — он.

Мой рояль.

Из черного дерева, с пожелтевшими от времени клавишами, он стоял, величественный и печальный, как давно забытая мелодия.

Годы, проведенные здесь, заставляли пальцы дрожать от немого желания прикоснуться к ним.

Этот рояль...
Он был напоминанием о той, другой жизни, где не было места сделкам и холодному расчету, а лишь чистая страсть к музыке.

Сейчас же, в этом зале, я почувствовала, как просыпается нечто более древнее, чем долг в сдержанности и амбициях.

Что-то, что требовало своего часа.

Пальцы, словно по наитию, легли на прохладные клавиши.
Сначала робко, затем, набирая уверенность, начали сплетать мелодию, рожденную в глубине души.

Из-под пальцев полились звуки, которые, казалось, заполнили собой не только концертный коридор, но и всё здание лицея.

Это была не просто игра, а исповедь — исповедь девушки, чья жизнь была сплетением изящества и жесткости, музыки и власти.

Мелодия менялась, перетекая от нежной грусти к дерзкой, почти хищной страсти.
Каждая нота отзывалась эхом в прошлое, напоминая о тех временах, когда музыка была единственным убежищем.

Но теперь я играла иначе.

В игре звучали отголоски документных баталий, шёпот тайных переговоров, отчаяние побеждённых и торжество победителей.

Концертный коридор, казалось, ожил.

Пылинки, танцующие в лучах света, стали частью этого танца звуков.
Я играла, полностью погрузившись в музыку, забыв о времени и окружающем мире.
В этом старом рояле, в этих старых стенах, я находила отражение самой себя — сложной, многогранной, способной как на сокрушительную силу, так и на изысканную нежность.

И пока пальцы летали по клавишам, казалось, что весь мир замирает, чтобы слушать эту необыкновенную симфонию жизни.
Моей жизнь.

Свет лампы, освещавшей рояль, дрогнул.
На пороге из концертного зала возникла незнакомая фигура.

Преподаватель, седовласый старик с проницательными глазами, наблюдал за мной, завороженный.
Словно узнал во мне не просто ученицу, а кого-то, кто нёс в себе целую историю.

Когда последняя нота затихла, он медленно подошёл:

–Мадам, вы играете так, будто пишете симфонию самой жизни... – проговорил он, его голос был тихим, но весомым – Только вот «Ре» всё время не дожимаете.

Я обернулась. Его взгляд был спокоен, но в нем читалась легкая ирония.

–«Иногда жизнь сама пишет такие произведения, которые не под силу сочинить ни одному композитору.» – нежно улыбаюсь, цитируя и вспоминая автора заученной фразы – А вот ноту я, как раз таки, точно выжимала, только старичок уже не подаётся. – в лёгком движении скидываю невидимую пылинку с рояля.

Он снял очки и опустил голову, тоже ловя улыбку и крутя предмет в руках, подставляя под лучи из окон.

–Я вижу, что вы не потеряли связь с музыкой. – кивнул он – Но, признаюсь, я не ожидал, что кто-то на нём ещё сыграет.

–Его давно не выгоняют? – с лёгкой нотой удивления вновь обращаюсь к нему взглядом.

–Больше двух лет, совсем уже разваливается!

Медленно, преподаватель подошёл с противоположной от меня стороны, также с грустью смотря на чёрное дерево инструмента.

–Могу я вам что-то подсказать? – вдруг, словно опомнившись, что моё нахождение здесь слегка неуместно, задал вопрос в самой уважительной форме.

Два раза хлопнула глазами, слегка теряясь, но быстро нахожу вероятную причину почему я здесь, ведь недавно сказанная мною фраза, а точнее её автор, сам мне подсказывает:

–Да, простите! – сама не понимаю за что, но этикет ведь – Вы не подскажите, Аристарх Платонович ещё не ушёл...?

Мужская рука медленно, почти даже театрально поднимается к подбородку, а лицо озаряет почти натуральный шок.

–Понфилов...? – в какой-то странной эмоции спрашивает, словно мне не верит – Ох-х, так вы, видимо не знаете...

К горлу подбегает комок, туфли резко становятся невыносимыми, а закатное солнце слишком печёт глаза, что те так и хотят согнать сухость.

–Не знаю о чём?

Первые мысли всегда самые страшные, но их я отгоняю, ведь Белова или её бабуля точно бы первые рассказали мне об такой трагедии моего преподавателя фортепиано.

–Пару дней назад Аристарха Платоновича экстренно прооперировали... – вновь морщинистые пальцы теребят очки – У него всегда были проблемы с сердцем, а сейчас... после такой операции и вовсе только домашний режим и кровать. Боимся, как бы это не был его последний аккорд.

Ногти впились в подушечки рук.
Я прячу глаза.

В секунду мне стало невероятно и невыносимо стыдно, за всё на этом свете: за обиду на бабулю из-за "деревенщины", за мужчину, которого я посчитала каким-то не таким в метро и за сейчас, что сюда явилась...

–Вы правы, я не знала. – вполголоса отвечаю, на его немой взгляд – Честно, я вас обманула и... и себя, наверное, тоже.

В груди печёт, голову затуманивает.

Исповедь.
Вот как я хочу это назвать.

–Я сюда пришла совершенно не за этим и теперь, от осознания того, что мой преподаватель находится в таком состоянии, а я даже не интересовалась этим столько лет, мне невыносимо тошно. Поверьте, я, – отворачиваюсь к окну, пряча глаза в зайчиках от солнца – Я даже сюда явилась не из-за него, а просто по какой-то сложившейся ситуации. Не знаю зачем. Будто по наитию шла, понимаете. Ноги сами шли, а голова сама думала, а я просто сам...

Замолкаю, понимая, что вновь начинаю нервничать и говорить без умолку.

Поджимаю губы и прикрываю глаза, под веками которые продолжают ловить солнечных зайчиков от долгого пребывания в лучах.

–«Ну почему я разучилась это контролировать? Почему постоянно это со мной происходит?». – корю себя, сильнее сжимая глаза.

–Пути жизни бывают извилисты...

Медленно поворачиваюсь на его голос и поднимаю веки, а он продолжает, почти тепло улыбаясь:

–Но иногда полезно вернуться к корням, чтобы напомнить себе, откуда ты родом.

Внутри что-то надломилось, остро и беззвучно, как лопнувшая струна в пустом зале.

–И что же вы нашли здесь? – спросил, внимательно изучая моё лицо.

–Напоминание о том, что даже самые громкие аккорды реальности не могут заглушить тихую песню души. – слова сами лились в ответ, а в глазах на мгновение мелькнула прежняя юношеская мечтательность, прежде чем снова смениться стальной решимостью.

Из его рук плавно на переносицу падают очки, но он всё равно слегка щурится, смотря на меня из под них:

–А говорите, что не знаете, зачем сюда пришли. – смешок падает с губ профессора.

–Возможно, я всё ещё не знаю.

Делаю два шага назад и кидаю последнюю улыбку, разворачиваясь на сто восемьдесят и медленно покидая свой забытый лицей, на мгновение останавливаясь у самой двери ведущей на улицу.

Все звуки в моменте исчезли.
Гаммы оборвались.
Наступила тишина.

Повернув голову, ловлю слегка отколовшийся кусочек краски на карнизе.
Провожу ладонью по шершавой стене, затем резко поворачиваюсь и ухожу прочь.

Подбородок, как всегда, был высоко.

***

Неоновые блики рекламных вывесок расплывались за окном такси, окрашивая салон в болезненно-зелёные и бордовые тона.
Немолодой, но еще хрупкий «Москвич», мерно покачивался на неровностях дороги.

Аристарх Платонович.
Его имя, обычно звучащее в голове как мелодия, теперь отдавалось глухим, тягучим диссонансом. В его возрасте, в наше время, когда медицина была лишь робкой тенью того, что обещает будущее, можно и не пережить...

Я поймала эту машину случайно.
После лицея, где воздух всё ещё был пропитан запахом старой кожи нотных тетрадей и отчаянием юных талантов.

Новости о преподавателе — как глоток холодного воздуха в знойный день, парализующий на мгновение, но дающий внезапную ясность.

–Куда, милая? – голос водителя, прокуренный, с легкой хрипотцой, вырвал из плена мыслей.

–Туда, куда вы считаете нужным. И где можно хорошо выпить и поесть. – ответила я, и лёгкая, едва заметная улыбка коснулась губ.

Водитель кивнул, подмигнув в зеркало заднего вида.

–Есть одно местечко. Тихое, с хорошей музыкой.

И он совсем не обманул.

Ресторан оказался под стать вечеру: полумрак, бархатные портьеры, приглушенные звуки джаза.
И я, словно привидение из прошлого, погрузилась в эту атмосферу, предвкушая, как скоро внутреннее бушующее море будет отражено в хрупком стекле бокала.

Вино, прохладное и чуть терпкое, обжигало горло, когда я, наконец, позволила себе вдохнуть.
Салат, с каким-то невнятным названием, выглядел так же неопределенно, как и моё нынешнее состояние.

Притворяюсь, что изучаю узор на скатерти, когда знакомый, чуть ломаный, голос раздался над самым ухом:

–Я же говорил, хорошее местечко. Особенно для тех, кто любит внезапные встречи.

Поднимаю глаза.
Его улыбка, такая же широкая и немного самоуверенная, как и пятнадцать дет назад, как и на нашей последней встречи, как, впрочем, и всегда осветила тусклый свет зала.

Димка, владелец отцовского предприятия, который в детстве казался мифическим королевством блестящих иномарок.

–Плеханов, – выдохнула, и улыбка, что так тщательно скрывала бурю внутри, теперь была искренней. – Какая встреча.

–Не говори. Увидел тебя, не мог поверить своим глазам. Всё такая же... – он запнулся, подбирая слово. – Хрупкая.

Смешок выпал с моих губ.
Мы не виделись с последней встречи неделю от силы, и мне реально начинает казаться, что они все за мной следят и ходят по пятам.

Неужели Москва стала настолько тесной...

Мой взгляд скользнул по его лицу.
Всё та же уверенность, но теперь с примесью чужого опыта, с легкой усталостью в глазах.
Мир крутился, менялся, но некоторые вещи оставались неизменными. Он, как всегда, умел угадывать мои желания, даже если сама я их ещё не осознала.

–Ты тоже, – отвечаю, делая глоток вина. – Только теперь с привкусом власти.

Он рассмеялся.

–Ты всегда была проницательной. Присоединюсь? Или я нарушил твоё уединенное погружение в салаты?

–Вовсе нет, присаживайся. Внезапные встречи — это всегда интересно.

Он сел напротив, и на мгновение в воздухе повисла пауза, наполненная невысказанными словами и общими воспоминаниями, а после, слова не прекращая лились.

Болтали. Словно два корабля, дрейфующих в тумане, касались друг друга бортами, передавая обрывки фраз, смех, вздохи. О лицее, о потерянных друзьях, о музыке, которая теперь звучала по-другому, грубее, реальнее.

Дима расспрашивал о жизни, о том, как сложилась карьера, а я слушала его рассказы о том, как растет его бизнес, как меняется город, словно пазл, складывающийся из новых зданий и старых историй.

Мы вспоминали родителей, их странные привычки, их гениальность и безумие, которые так часто шли рука об руку.

Внезапно, казалось, разговор стал тоньше, прозрачнее, как стекло, которое вот-вот может разбиться.
Это было приятно, это было больно, это было... реально.

–Кстати, – прервал он мой задумчивый взгляд – Мои там.

Он кивнул в сторону шумного бара, где группа мужчин увлечённо что-то обсуждала.

–Надо им рукой махнуть. Ты пока не спеши, я мигом.

Он встал и его силуэт на мгновение заслонил свет.
Я проводила его взглядом, чувствуя, как нарастает знакомое чувство одиночества.

Белое вино, которое еще недавно казалось спасительным, теперь ощущалось как холодный привкус на губах.
Я снова уставилась на узор скатерти, но теперь в нём виделось нечто иное.

Неопределённость, которая всегда преследовала, теперь приобрела конкретные, пугающие очертания.

Поднимаю голову, услышав тихий шорох. В полумраке зала, словно призрак, за моей спиной стоял мужчина.
Его лицо было скрыто тенью, но в глазах, отражающих мерцание огней люстры, читалась какая-то странная, невысказанная просьба.

–Добрый вечер – прошептал он.

Голос его был низким, бархатным, словно шелест осенних листьев.

Я ничего не ответила, лишь кротко кивнула, поднимая брови.
Он не стал ждать приглашения, но и я особо с ним не торопилась.

На гладкой поверхности стола, рядом с бокалом, он осторожно положил массивную телефонную трубку. Не современный аппарат, а с тяжелым дисковым аппаратом, покрытым царапинами.

Хотя, мне то умничать — свой я так и не починила после Холмогорова.

–Это вас – проговорил он, и прежде чем я успела что-либо спросить, он тихо растворился в толпе, оставив наедине с незнакомым предметом и нарастающим чувством тревоги.

Трубка казалась тяжелой, будто внутри неё хранились не только запчасти, но и какой-то секрет.

Пальцы сами потянулись к ней и я на мгновение замерла, ощущая холод металла.

Кто мог послать это? И зачем?

В голове пронеслись обрывки мыслей, связанные с профессором, с внезапной встречей с Димой, с той неуловимой тревогой, что преследовала меня весь день.

Поднесла трубку к уху.
Тишина.

Но эта тишина была не пустой, а наполненной ожиданием.

–И где ты постоянно новых мужиков находишь?

Голос с трубки раздался как гром среди ясного неба, что я даже слегка пошатнулась на стуле.

Кидаю лоб на подставленную ладонь и сильно хочу ударить по нему пару раз, но место не располагает.

Идиот.
Ну просто придурок!

–Малыш, не волнуйся, – сквозь зубы выдаю – Меня на Вас всех хватит.

–Ух, я уже начинаю фантазировать!

Он просто невыносим.
Чувствую, как ярость и злость вновь подкатывает, да не просто подкатывает, а накрывает с головой.

Но я их не сдерживаю.
Даже не приходится, ведь они сами отступают, сменяясь на усталость и простое принятие этого человека.

Да, именно принятие.
Я настолько уже преисполнилась его манерой, его существованием и вообще всем им, что мне совершенно всё равно на его выходки, словно я всегда их подстерегаю где-то за углом.

Да.
Я просто к нему привыкла.

–Как зовут этого мужчину? – спокойно отзываюсь, после минутной паузы – Хочу отыскать его и отдать телефон.

–Можешь оставить себе, дарю. – гордо заявляет.

Бросаю взгляд на парней за барной стойкой. Дима даже не смотрит в мою сторону, о чём-то беседуя с остальными и я, в данной ситуации, очень этому рада.

–Если хочешь меня ещё как-то задеть и потом посмеяться над этим, то можешь не стараться, у меня совсем нет настроения... – выдыхаю одними губами, опуская подбородок на подставленную руку.

–Что это за парень, который не может даже настроение поднять?

–Не знаю, может любовь всей моей жизни? – прикрываю глаза и улыбаюсь.

Вновь поддаюсь ему.

–Тогда, мне его жаль. – быстро находится Пчёлкин.

Не думая и секунды нажимаю кнопку отбоя.

Аккуратно кладу телефон на край стола и слегка поёживаюсь от похмелья.
Хоть снаружи остаюсь сдержанной, но внутри напоминает о вчерашнем.

Делаю глоток вина.
Кислая терпкость разлилась по языку, как жизнь.

Официантка прошла мимо, бросив любопытный взгляд, а я скучающе постукиваю пальцами по столу, продолжая рассматривать узоры.

Снова звонок.
Не беру.

Пилинканье разносится в пространство и люди, сидячие по сторонам, начинают обращать внимание со взглядом — «Может она уже ответит?».

Не выдерживаю лёгкого стыда и хватаю телефон.
Тот же номер.

Глаза закатываются и я всё же отвечаю будничным тоном, словно приглашали на чай:

–Что-то ещё, Виктор Павлович?

–Удивлён, что ты ещё в начале не сбросила. – гордо заявляет, в очередной раз зная, что я всё равно возьму трубку.

–Интерес, – чтоб он провалился – всегда играет со мной злую шутку.

С сильным выдохом кислорода беру вилку и начинаю ковырять почти не тронутый салат в тарелке.

–«Место вроде неплохое, но вот это совсем не вызывает аппетита»

Усталость накатывала волнами, но я не позволяла ей сломать себя.
Спокойствие и сдержанность, привитые с детства, были щитом.

Я знала, что нужно держаться, даже когда хочется свернуться клубочком и исчезнуть.

Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и разочарования, тлела искра. Искра надежды, что завтра будет лучше. Что эта буря, наконец, утихнет, и наступит затишье.

Почти допиваю вино, чувствуя, как оно немного согревает изнутри.

Да, дни бывают такими.
Но я — сильная. И я справлюсь.
Я всегда справлялась.

–Почему ты такая? – выносит меня из мыслей Витя.

Моргаю, убирая пелену с глаз.

–Какая?

–Не кричишь, не истеришь, ещё и любезничаешь со мной. Другая уже бы давно меня послала, ещё может и лицо поцарапала.

–Могу покричать, если так сильно просишь.

С той стороны послышался сильный вздох, а после, медленный выдох.

–Ну хочешь — ори, только не молчи.

Сжимаю трубку крепче, чувствуя, как холод пластика переходит в тепло ладони.

Мысли о нём, о его настойчивости, о том, как он умудрялся даже через телефонную линию проникать сквозь мою защитную оболочку, вызывали странное смешанное чувство — раздражение и, признаться, легкое смятение.

–«Вот же упертый... Неужели он не понимает, что сейчас совсем не подходящее время для его неугомонной энергии?»

Особенно, после всех его выходок.

–Тебя забрать? Я ещё за рулём. – чувствую его улыбку, будто могу прикоснуться.

–И куда мы поедем? – ловлю её тоже, не думая отвечая.

–Есть пару идей. – слышу скрежет зажигалки – Откроем окна, помчимся вдаль под этого твоего... – уверенна, что сейчас он затягивается – На...?...как там?

–Наутилуса?

–Во! Под Наутилуса! – почти громко заявил – Будем обсуждать людей вокруг, на красный светофоры проезжать и песни орать. В общем, настроение тебе поднимать.

Казалось, он чувствовал мои колебания, мои внутреннее сопротивление.
Его голос, всегда такой ровный и уверенный, сейчас звучал чуть более мягко, словно он пытался уловить тончайшие оттенки настроения.

–Ну, или я могу нарассказывать тебе разных историй. – отозвался Витя и следом почти заигрывает – Но не обещаю, что они будут подобающие!

История.
Всегда находилась какая-то история, какой-то повод, чтобы заставить меня забыть о своих печалях.

Он умел это виртуозно — переключать внимание, находить нужные слова, разгонять туман уныния лёгким, но уверенным движением.

Я уже почти улыбнулась, слушая его следующий абзац, который, как всегда, был полон абсурда и неожиданных поворотов.

Но все же, где-то глубоко внутри, я боролась.
Эта борьба была не с ним, а с самой собой, с той частью себя, которая хотела укрыться в тишине, погрузиться в собственные мысли.

Его голос, его настойчивость, его нескончаемый запас оптимизма — всё это медленно, но верно проникало сквозь стены, которые я так тщательно возводила.

И, возможно, к лучшему, подумала я, снова сжимая трубку.
Может быть, именно такой: немного назойливый, всегда готовый прийти на помощь, даже если помощь эта заключается лишь в несмолкающем потоке слов — мне и был сейчас нужен.

В конце концов, даже самые тёмные мысли отступают, когда кто-то на другом конце провода так искренне хочет развеять твою грусть.

Поднимаю голову на движения вдалеке.
Дима, весело смеясь, пожимает руки, наровясь вернуться ко мне.

–Вить, мне пора. – подаю голос, перебивая молчание.

–Уже? – наигранно обижается – Любовь всей твоей жизни возвращается?

–Ага, потому отключаюсь.

Отворачиваюсь к окну, немного прячась от надвигающегося Плеханова, словно боюсь быть пойманной за чем-то неуместным.

–Будет слишком просить позвонить из дома, как доберёшься? – мурлычет в трубку, явно не давая завершить разговор.

–Слишком. – быстро вступаю и также продолжаю, почти шепча – Спокойной ночи, – ухмылка сама ложится на губы – Не целую тебя, Пчёлкин.

Отключаюсь.
Кладу трубку.
Беру бокал и с натянутой маской встречаю мужчину за своим столиком...