Опять ты| Том Каулитц

Эмма

Утро четырнадцатого дня — последнего в этом лагере — выдалось каким-то особенно тихим. Как будто даже природа поняла, что настал финал. Всё было окутано легкой прохладой, солнце лениво пробивалось сквозь кроны деревьев, а в воздухе висела странная смесь облегчения и грусти. Я лежала в постели чуть дольше обычного. Не хотелось вставать, не потому что хотелось спать, а потому что... странно было прощаться. Несмотря на всё, несмотря на Тома и его постоянные издёвки, несмотря на одиночество — я привыкла к этим дням. К шуму столовой, к вечерним репетициям, даже к его сарказму.

Поднявшись, я машинально собрала свои вещи в рюкзак. Одежда, блокнот, книжка, пара камешков с озера, которые я зачем-то собирала. Всё складывалось в один ком. И этот ком как будто лежал и внутри меня. В столовой царила суета. Все говорили, смеялись, договаривались переписываться. Я села в угол, за свой обычный стол. И тогда случилось что-то неожиданное — Том подошёл и сел напротив. Без улыбки, без насмешки. Просто сел.

— Что, сегодня ты не будешь комментировать моё существование? — тихо спросила я, удивлённо на него глядя.

— А смысл? Последний день же, — пожал он плечами. — Можно сделать тебе скидку на тишину.

Я хмыкнула:

— Щедро.

— Не благодари.

Мы ели молча. Это было... непривычно. Его молчание казалось даже громче, чем обычные насмешки. После завтрака начался сбор вещей. На плацу поставили столы, выдавали пакеты, кто-то фотографировался на память. Все куда-то бегали. Я старалась держаться в стороне. Пока не услышала, как кто-то крикнул:

— Эмма! Иди, тебя вожатая зовёт!

Я направилась к вожатой, но в тот же момент услышала рядом с собой знакомый голос:

— Не сбегай по-тихому, тень. Это было бы в твоём стиле, но уже неинтересно.

— Я не сбегаю, — ответила я, не оборачиваясь. — Просто не люблю шумные прощания.

— А если бы я сказал, что хотел бы с тобой попрощаться нормально? Без издёвок. Просто... как с человеком?

Я замерла на секунду. Потом повернулась. Том стоял, чуть щурясь от солнца. У него на плече висел рюкзак, в руке была бутылка воды, лицо — спокойное.

— Тогда я бы удивилась, — честно сказала я.

— Ну, удивляйся. Сегодня можно, — он слабо усмехнулся. — Я не знаю, зачем я всё это время цеплялся к тебе. Наверное... ты просто была самой настоящей. А я — ну, ты знаешь. Не умею нормально.

— Ты мастер делать из людей мишени, — спокойно заметила я.

— А ты мастер всё выносить и не сломаться.

Мы молчали. Мимо нас проходили ребята с чемоданами, кто-то звал такси, кто-то фоткался на фоне флага лагеря. Мир жил своей обычной прощальной жизнью, а мы стояли как будто в своей реальности.

— Знаешь, несмотря на всё, ты была самой яркой частью этого лагеря, — вдруг сказал он. — Просто... по-своему яркой.

— Это не комплимент, надеюсь?

— Это... наблюдение, — пожал он плечами. — И, может быть, чуть-чуть сожаление.

— О чём?

— Что мы не познакомились по-другому. Без войны. Может, всё было бы иначе.

Я усмехнулась:

— А может, не было бы ничего. Всё как должно быть.

Он уже хотел развернуться, но вдруг остановился и протянул руку. Настоящую руку — не насмешливую, не демонстративную. Просто руку, чтобы попрощаться. Я посмотрела на неё. А потом — взяла.

— Пока, Том.

— Пока, Эмма.

Он ушёл. А я стояла и смотрела ему вслед, ощущая, как что-то внутри медленно растворяется. Боль? Злость? Может, обида. Но точно не всё сразу. Осталась только тишина.

В автобусе я села у окна. Всё ещё думала о последних его словах. О том, как он говорил это — без фальши. И это, пожалуй, было самым странным за все две недели. Мы выехали с территории лагеря. Деревья медленно сменялись трассой, шум сменялся воспоминаниями. И я вдруг поняла: этот лагерь оставит след. Глубокий. Противоречивый. Но настоящий.

Я открыла блокнот, который везла с собой. На одной из последних страниц написала всего две строчки:

«Опять ты. И опять — не как раньше».

Я не знала, увижу ли его снова. Возможно, нет. Возможно, это было последнее «пока». Но внутри появилось странное, тихое чувство — будто ещё не всё сказано. Будто история только начинается. И пусть всё началось с боли и раздражения — кто знает, к чему это может привести, если пути вдруг снова пересекутся.