Опять ты| Том Каулитц

Эмма

Когда я вернулась домой, тишина казалась оглушающей. После двух недель постоянного шума, голосов, смеха, глупых комментариев и лагерной суматохи — моя комната встретила меня слишком спокойно. Я скинула рюкзак на пол, села на кровать и просто смотрела в окно. Никаких будок, никакой столовой, никакого Тома, который вечно появлялся не вовремя, как сквозь землю. Всё закончилось.

Мама, конечно, обрадовалась. Она встретила меня с объятиями, завалила питаннями: понравилось ли, не было ли холодно по ночам, нашла ли я друзей. Я кивала, улыбалась и старалась не вдаваться в подробности. Я не хотела снова переживать. Хотелось просто забыть.

Первые дни я почти не выходила из дома. Гулять не тянуло, общаться тоже. Я лежала на кровати, слушала музыку, листала телефон. Фотографии из лагеря подкинули в общий чат, и я невольно сохранила одну — там, где вся наша группа стоит у озера. На заднем плане — он. Как всегда с ухмылкой, руки в карманах, будто ничего в этом мире не волнует.

Я пыталась не думать. Но всё возвращалось — момент, когда он появился ночью у окна, наши столкновения, его слова на прощание. Даже то рукопожатие. Как бы мне ни хотелось стереть это, всё въелось слишком глубоко.

Через несколько дней я пошла в школу. Все встречали меня с привычными улыбками: «Ну как там лагерь?», «А загорела как!», «Познакомилась с кем-то?» Я отмахивалась, отшучивалась. Я не могла рассказать правду. Кто бы поверил, что меня всё лето морально терроризировал один парень, а в последнюю ночь просто... ушёл, оставив мне внутренний хаос?

С подругами я тоже говорила мало. Они задавали вопросы, но быстро поняли, что я не хочу делиться. Однажды вечером мы сидели на лавочке, и Катя спросила:

— Тебе кто-то там понравился, да?

Я фыркнула:

— Скорее, наоборот.

— Значит, кто-то бесил? Так ты злая такая ходишь.

Я молчала. Не злая. Просто — пустая.

Учеба шла своим чередом. Я старалась вникать, держаться уверенно, быть той Эммой, которую все знали до лагеря. Но я уже не была той Эммой. Я стала острее. Иногда мне казалось, что я переняла часть его характера — чуть больше сарказма, чуть меньше доверия.

Однажды на перемене я услышала чей-то голос — похожий. Сердце ёкнуло, я обернулась резко. Но нет, это был просто старшеклассник. Только интонация напомнила. Я почувствовала, как лицо заливает жар.

Вечером я записывала в блокнот:

"Почему воспоминания — это нечто, что нельзя выключить? Даже когда ты всеми силами хочешь, чтобы они замолчали."

Иногда снилось озеро. Иногда я просыпалась с ощущением, что снова в лагере. И первое, о чём думала: сегодня опять встречу его. Потом реальность возвращалась.

Мама говорила, что я стала серьёзнее. Учителя — что сосредоточеннее. Подруги — что стала тише. Я не знала, кто я теперь. Только знала одно — лагерь меня изменил. И дело было не в смене обстановки. А в нём. В Томе. В том, каким он был. И каким был я рядом с ним.

Но я пообещала себе: больше не думать. Он — всего лишь человек из одного лета. Ничего больше.

Я не знала, что судьба смеялась надо мной в этот момент.

Том

Возвращение домой после лагеря было странным. Всё вокруг казалось таким же, как и до отъезда, но внутри у меня что-то изменилось. Я сидел в машине, смотрел в окно, где мелькали пейзажи родного города, и чувствовал себя как-то неуютно. Как будто я оставил в лагере не просто вещи и людей, а часть себя.

Мама, как обычно, говорила по телефону, не обращая особого внимания на моё молчание. Билл рядом что-то слушал в наушниках, покачиваясь в такт музыке, и только изредка поглядывал в мою сторону.

Когда машина остановилась у дома, я первым вышел, захлопнув за собой дверь. Хотелось тишины. Свободы. Мысли били в виски, и с каждой секундой воспоминания о прошедших днях накатывали с новой силой.

Я закинул рюкзак на плечо и поднялся к себе в комнату. Всё было на месте. Гитара в углу, постеры на стенах, немного пыли на подоконнике. Всё, как будто я уехал вчера.

Я бросил рюкзак на кровать и сел рядом, уставившись в одну точку. Внутри было тяжело. Неприятно. Глухо. Я думал, что буду рад вернуться домой, но вместо этого чувствовал, что оставил что-то важное. Или кого-то.

Эмма…

Я потёр лицо руками. Да какого чёрта я вообще о ней думаю? Это просто девчонка. Обычная. Ну да, немного странная, тихая. Ну и что? Почему я не могу выбросить её из головы?

Может, потому что я вел себя как мудак? Может, потому что я видел, как она смотрела на меня в последний день. Не злобно. Не испуганно. А просто... пусто. И это было хуже всего. Я хотел, чтобы она боялась. Хотел, чтобы злилась. Но она просто… отпустила. И это задевало куда больнее.

— Том! — крикнула мама снизу. — Обедать!

Я спустился без особого аппетита. Билл уже сидел за столом, рассказывая что-то родителям. Я молча жевал макароны, не вслушиваясь. Каждое слово казалось чужим.

— Ну что, сын, как тебе лагерь? — спросил отец. — Понравилось?

— Нормально, — коротко ответил я.

— Только и скажешь, — усмехнулась мама. — Ладно, отдохни, тебе нужно будет завтра в студию заехать.

Я кивнул и ушёл обратно к себе.

Вечером я сидел с гитарой, перебирая струны, но музыка не шла. Всё время перед глазами вставали сцены из лагеря. Я, как дурак, подбрасываю её сумку в мусорку. Я кидаю её вещи в бассейн. Я толкаю её, чтобы она споткнулась. Я шепчу гадости за её спиной.

А потом — она. Молча поднимающая свои книги. Отводящая глаза. Иногда — смотрящая прямо в мои, с такой обидой, что хотелось отвернуться.

И это чувство… будто мне самому от себя мерзко. Но я не знал, как остановиться. Не знал, как перестать быть таким.

Я лёг в кровать и долго не мог уснуть. Всё переворачивалось внутри. Я вспоминал, как в последнюю ночь вышел под её окно, сам не зная зачем. Просто стоял. Смотрел. Ждал чего-то. Может, чтобы она вышла? Может, чтобы сказать ей что-то? А потом испугался собственного желания и сбежал, не оставив и следа.

На следующий день я проснулся поздно. День тянулся вяло. Я шатался по дому, злился на себя, был раздражённым и злым. Гитара не звучала. Музыка раздражала. Телевизор бесил.

Я попытался отвлечься, написал Георгу, но он был занят. Билл куда-то уехал. Остался один. С мыслями. И с виной, которая никуда не делась.

Вечером я открыл блокнот. Начал писать текст песни. Вышло скомкано, но строки всё равно лились:

"Ты смеялся — я молчал, Ты кричал — я убегал, Ты не знал, что за спиной Я нес тихо свой финал."

Я не знал, о чём это. Но чувствовал, что так легче.

Прошло ещё несколько дней. Я пытался занять себя всем, чем угодно. Мы снова начали играть с ребятами, проводить время в студии. Но даже среди любимых гитар, звука барабанов и усилителей — я не мог выбросить её из головы. Не из любви. Не из симпатии. А из болезненной потребности всё исправить. Хоть что-то.

Я тогда не мог объяснить, почему меня это так мучает. Возможно, потому что она была единственным человеком, на кого я вылил весь свой подростковый гнев. Единственной, кто не ответил тем же. Не ударил в ответ. А просто… принял удар.

Это сломало меня больше, чем любой крик.

На четвёртый день после возвращения я вышел в парк. Взял с собой наушники, телефон, сел на скамейку под деревом. Включил музыку. Но всё звучало пусто. В голове шумело. Я просто сидел, смотрел в небо и думал.

Имя «Эмма» теперь звучало во мне как эхо. И я не знал, когда оно стихнет.

Это было моё лето. Моё наказание. Моё обучение. И, возможно, самая ужасная моя ошибка. Но каждый день я просыпался с одним желанием — если бы я мог всё изменить.

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯
Каким делать финал? С хорошим концом или стеклом?